Она попыталась взять себя в руки, но мелкая дрожь так и била все тело, и она уже не знала, что ей делать — затаиться, дождавшись, пока он уйдет? Она задержала дыхание, и в наступившей тишине отчетливо услышала, как гулко стучит сердце. Звонок повторился, потом еще и еще...
Внезапно новый порыв заставил ее резко подняться с кровати. Что же это с ней такое, черт возьми? Разве можно быть такой слабой? Ведь он непременно почувствует ее слабость, и тогда уже в его руках будет главное оружие — он все-таки сумеет ее напугать и сделать послушной куклой, которая боится сама себя, своего прошлого и будущего. Нет, так нельзя! Накинув на плечи махровый халат и вздрогнув от внезапного холода, она решительно направилась к двери. Звонок настойчиво повторился. Она приникла к глазку и не смогла ничего разглядеть — только темный силуэт где-то справа от двери. В подъезде снова вывернули все лампочки. Что ж... В конце концов, хуже не будет! Она широко распахнула дверь и, вздрогнув от неожиданности, застыла в полном изумлении. Перед ней, прижимая к груди огромный букет из белых роз, стоял Олег.
— Ты?.. — Она внезапно увидела себя со стороны и стыдливо опустила глаза. Растрепанные волосы, спутанные и влажные от пота, бледное лицо, старый, застиранный махровый халат с торчащими петельками, босые ноги.
— Настя? — В его голосе не было насмешки — была только тревога. — Что с тобой?
— Ничего, — замялась она, — все в порядке. Просто я немного нездорова.
— Немного?.. Это ты называешь немного? Мне можно войти?
— Да, конечно. — Настя ответила нерешительно, раздумывая о том, что в квартире не убрано, постель не застелена и ее пресловутый внешний вид оставляет желать лучшего...
— Так все-таки можно или нельзя? Или ты на меня обиделась?
— За что?
Они так и продолжали разговаривать через порог.
— Я ведь пропал. Обещал позвонить и исчез... Это — тебе. — Он наконец протянул ей букет.
Настя почему-то вздрогнула, ощутив прикосновение его холодных пальцев. Семь удивительно красивых бутонов, на каждом из которых застыли серебряные капельки влаги — растаявшие снежинки. «Спасибо» застыло на губах — слишком традиционно, слишком обычно за такое вот чудо.
— Олег... Это просто сон. Мне никогда не дарили таких цветов. Правда.
Он вздохнул:
— Это означает, что мне можно войти или ты еще подумаешь?
Настя посторонилась, улыбнувшись.
— Конечно. У меня беспорядок, ты не обращай внимания.
— Очень даже буду обращать. Вплоть до ликвидации.
Как оказалось, он не пошутил. Уже через несколько минут после его появления в квартире Настя покорно лежала на кровати, застеленной свежим бельем, а Олег, уже успевший расставить все вещи по местам и повесить в шкаф одежду, пылесосил. Старенький родительский пылесос, находящийся на последнем издыхании, работал так громко, как будто в квартиру загнали снегоуборочную машину.
— Ну вот, — он вытер капли пота, выступившие на лбу, и выдернул шнур из розетки, — теперь тебе не за что передо мной извиняться. Чистота просто идеальная — или, может быть, я что-то забыл?
— Ты не вытер пыль с тумбочки. — Произнося эту фразу, Настя изо всех сил старалась придать лицу серьезное выражение.
— С тумбочки? — Он нахмурил брови, показывая, что и ему сейчас не до смеха. — С какой тумбочки?
— Вон с той, — Настя протянула руку вправо, — которая стоит возле окна.
— Прости. — Он уже помчался в кухню мочить тряпку.
— Олег, прекрати! Прекрати сейчас же, ты ведешь себя...
— Как я себя веду? Неужели опять слишком нагло? — Он показался в дверном проеме с мокрой тряпкой в руках. — Нагло, вызывающе, просто недопустимо?..
— Совершенно верно! — засмеялась Настя и тут же взмолилась: — Прошу тебя, прекрати убираться в моей квартире!
— Странные вы, женщины, — как бы удивляясь, произнес он, — не поймешь вас. Ладно, не хочешь — как хочешь. Я больше не буду убираться в твоей квартире. Только вот пыль с тумбочки вытру — и все, баста. Пойду на кухню, что-нибудь поесть приготовлю.
Настя протестующе взмахнула руками.
— Что, и этого тоже делать нельзя? — Он поднял брови, как бы удивляясь, и продолжил тоном капризного ребенка: — Ну вот, убираться нельзя, готовить нельзя, что же тогда можно?
— Олег, — она смотрела на него беспомощно и ласково, — пожалуйста...
Он подошел, присел рядом на краешек кровати и слегка коснулся губами ее волос. Настя сразу почувствовала, как тысячи электрических волн пробежали по телу, родившись в той точке, где только что были его губы. Закрыв глаза, она расслабилась, потянулась к нему...
Он и в самом деле, невзирая на ее запрет, отправился на кухню готовить ужин — но не сразу, а уже после того, как на ее губах замер последний стоп. Некоторое время они просто лежали молча, не говоря ни слова, думая каждый о своем. Потом он осторожно приподнялся, бережно переложил ее руку на одеяло.
— Скажи, ты сегодня что-нибудь ела?
Она только покачала головой:
— Мне не хочется...
— Ну, это не разговор. Ты как маленькая девочка. Нужно кушать, чтобы поправиться, Настенька.
«Настенька»... Давно забытое, почти что сказочное имя. Волшебный вечер, и такой неожиданный. Настя смотрела на розы, стоящие в высокой хрустальной вазе на журнальном столике. Олег, не став дожидаться ее возражений, отправился на кухню.
— Настя, тебе не скучно? — Она услышала его голос и улыбнулась. — Может быть, телевизор включить?
— Не надо, — прошептала она, чувствуя, как наливаются тяжелым свинцом веки. Через некоторое время она уже спала — спокойно и беззащитно, а он, закончив кухонные хлопоты, сидел на полу рядом с ней и смотрел, как вздрагивают во сне ее ресницы.
Она проснулась от холода. Все тот же озноб — теперь еще сильнее. Открыв глаза, она долго смотрела перед собой, вспоминая все то, что казалось теперь сном. Неужели ей все это приснилось? Оглядевшись, она различила в ночном сумраке белые розы. Значит, не приснилось. Только Олега не было. Она приподнялась на кровати и сразу же увидела его. Он сидел в кресле, откинув голову назад.
— Олег, — тихо позвала она и, не дождавшись ответа, поняла, что он спит. Выбравшись из-под одеяла, она тихо подошла к нему, присела рядом, возле его ног, прижалась губами к холодной руке.
Он сразу же проснулся.
— Настя... Извини, я, кажется, задремал.
— Бессонная ночь?
— Две бессонные ночи, — устало уточнил он. — Эта чертова работа когда-нибудь сведет меня в могилу. Но и без нее я тоже не могу, хоть ты тресни.