До последних событий Юрий Борисович счел бы такой демарш недоразумением, поскольку работал с фирмой не один год и подписал с ней не один десяток контрактов. Зато после событий недоразумение отпадало — ясно, что некто мутит водичку, и этот некто — Ковров.
Степан Григорьевич Дахно — начальник порта, что по нынешним временам означает фактического и безраздельного хозяина, имел неохватное тело матерого борова и головку молочного поросенка: пухлую, с белесыми бровями и ресницами, и к ним — голубые глазки-щелочки.
Порт который год дышал на ладан, и регулярно зарплату получали только главбух, главный инженер, сам Дахно и банда головорезов, охраняющих территорию. Размером зарплаты Степан Григорьевич себя не ограничил да еще регулярно отщипывал от изрядной суммы в твердой валюте, образующейся от сдачи ухарям купцам складских помещений в аренду.
Степан Григорьевич был толстокож и недалек, а потому бесстрашен. Он не смыслил ни на полушку в рыночных проблемах, потому что был типичным партийным выдвиженцем, не обремененным образованием. При этом Степан Григорьевич все же понимал, вернее, чувствовал, что сладкая жизнь — на время, найдутся, ох, найдутся зубастые волки и оттяпают его владения. Уже поползли слухи, что грядет аукцион, и порт пойдет с молотка. Не с его, дахновскими, капиталами соваться в игру, даже скинувшись с главбухом и главным инженером.
Будущее представлялось тусклым и безрадостным, и вот в такой же безрадостный, хоть и весенний, серенький, с мокрым снегом день в кабинете начальника порта Дахно объявился обаятельный Анатолий Леонидович Ковров, президент банка «Нива», и сразу взял быка за рога.
Обрисовав безграничные возможности альянса порт плюс флот, банкир взялся уладить все формальности и, если потребуется, аукцион подготовить так, чтобы самим у себя перекупить за разумную цену.
— Нам не аукциона бояться следует, Степан Григорьевич, а одного настырного флотоводца, — добавил Ковров. — Он меня обмануть вздумал, за что мы просто обязаны его наказать.
Союзника ищет, понял Дахно и прикинул, как бы под это дело с выгодой поторговаться.
Ковров оказался покладистым, все финансовые условия Степана Григорьевича принял и, в свою очередь, обещал содействие и верность.
Так что, когда выяснились истинные намерения банкира Коврова и потянуло откровенной уголовщиной, отступать начальнику порта было некуда, ведь банк «Нива» уже аккуратнейшим образом перевел на хитрый счетец Степана Григорьевича впечатляющий аванс, частично потраченный на строительство трехэтажного особнячка в элитном поселке у самого синего моря среди столетних сосен. Пришлось привлечь прикормленных лично Степаном Григорьевичем охранников и за работу и молчание посулить царские гонорары, обеспеченные опять же банком «Нива».
В гараже все утро обсуждали историю с Турсуновым.
— По девочкам пошел! — убеждал Бобочка. — Султаныч — ходок, каких поискать. Гарем уважает!
— Что ходок — правильно, — отвечал механик Сережа, — только не было случая, чтоб он хоть раз прогулял.
— Заболел! Любовь — болезнь, — нравоучительно изрекал Бобочка, — вроде насморка. Будешь лечить, пройдет через семь дней, не будешь — через неделю. Спорим, Султаныч через неделю заявится. Худой, бледненький, но здоровый!
— Много ты знаешь!
— А то! Я раз сто болел. И все неделю, не больше.
— Знаем, каким ты насморком болел, — хихикнув, отозвался слесарь Веня, — не в носу!
— Фуй, оха-альник, — тоненько пропел Бобочка. — Уйди, нехороший, из моей песочницы!
Виляя бедрами и мелко перебирая ногами, Бобочка удалился, и желтый круг на его спине плавно покачивался в такт шагам.
Теперь заговорили о повышении ставок охранникам и гадали: не касается ли оно их, обслуживающих автопарк? С одной стороны, вроде бы нет, хотя с другой…
— Мы перед рейсом и после каждую тачку проверяем, — рассуждал механик Гоша. — Получается, как охрана пассажира от аварии. Разве не так? Опять же шофер должен тоже в оба глядеть. Скажи, Макаров?
— Должен, — коротко подтвердил Саша и предпочел уйти, чтобы не продолжать разговор. Утром, когда ехали за шефом, Корчагин уже обрадовал его стопроцентной надбавкой и велел глядеть в оба. Саша тут же припомнил Ромкину тираду накануне о пороховой бочке. Как в воду глядел Роман — цена Макаровской жизни поднялась вдвое.