Рэд возвращался из мастерской Герике в бордель, когда уже начало смеркаться.
Людей на улицах становилось все меньше и все чаще были заметны тут и там мелькающие фигуры, почти таких же как и он сам паппетов, выполнявших самую разнообразную работу, возложенную на них хозяевами.
Иногда все же попадались пьяные мужики, которые считали своим долгом задеть проходящего мимо Рэда плечом как можно сильней, а потом плюнуть ему в спину со словами “всратая кукла”.
Паппет к этому уже привык и не обращал никакого внимания, лишь изредка задумываясь о том, что является причиной такой очевидной ненависти к нему и ему подобным.
Не находя ответа, он просто принял тот факт, что людям нравится оскорблять паппетов и они получают от этого какое-то небольшое, но неподдельное удовольствие.
В этот раз Рэд просто шел, не замечая происходящего вокруг. Его мысли занимало лишь то, что он должен был помочь Артуру с уборкой на кухне. Мысленно анализируя весь объем работы, паппет выстроил в своем сознании четкий план уборки, исходя из всех факторов, которые произошли за сегодня, включая его недобровольную отлучку в середине дня.
Сам того не заметив, Рэд оказался у самого черного входа борделя. Открыв дверь, он начал спускаться по замызганным, темным от грязи ступенькам вниз, направляясь напрямик в каморку Артура.
Не дойдя до двери помещения несколько шагов, Рэд отчетливо услышал звук удара и затем, последовавший за ним приглушенный детский плач.
- Больно... Хнык... Пожалуйста, Маркус... Мне больно... Хнык... - кровь лилась изо рта Артура ручьём.
Два зуба лежали в луже из слюны, соплей и крови, на полу тесной каморки под кухней.
- Сученок, что ты там ноешь? - лысая жирная туша ругнувшись, со всей силы пнула ногой в живот семилетнего ребёнка.
- Кха.... Нет... Я не буду... Не буду... Кха... Кха... - мальчик кашлял, воздуха не хватало, живот горел от боли, а сердце разрывалось от адреналина, качая литры крови, чтобы организм справился с тем, что с ним сейчас происходило.
- Всё ты, сука, будешь, - с ухмылкой произнёс жирный повар.
В комнате разило перегаром, мочой и потом. Толстый и лысый верзила в грязной майке и шортах стоял над мальчиком и гладил свой живот, предвкушая то, что задумал в своём больном и извращенном разуме.
- Снимай штаны! - резко прикрикнув, он схватил Артура за шиворот и приподнял его маленькое худое и трясущееся от боли тело.
- Нет! Кха-кха... Пожалуйста! НЕЕТ! НЕ НАДО! - плач и кашель ребёнка перешли на крик из-за паники, после того как он почувствовал жирные пальцы у себя на пояснице.
- Сейчас я тебе покажу... - возбужденный Маркус сопел и стягивал с Артура маленькие детские штанишки.
- НЕТ! Пожалуйста! Не надо! Хнык... - мальчик плакал, внизу помокрело, мочевой пузырь ребенка не выдержал нахлынувшего на него стресса.
Жирный повар облизнулся от увиденного и начал было стягивать свои шорты, но звук открывающейся двери прервал его. На пороге стоял паппет. Его как всегда ничего не выражающее лицо и взгляд красных глаз были направлены на Артура.
- Рэд... Спаси меня! КХААА…
Маркус ударил его кулаком в живот и мальчик начал задыхаться в конвульсиях. Затем он посмотрел на паппета и прикрикнул:
- Вали кукла и дверь закрой!
Обернувшись на Артура, он улыбнулся. Шаги паппета удалялись, и вскоре дверь со скрипом закрылась.
"Никто тебе не поможет обсос, сейчас мы с тобой поиграем!" - пронеслось на секунду в голове, но вдруг ощущение возбуждения резко сменилось непроизвольными мурашками, пробежавшими по всему телу.
Он увидел тень. Тень паппета, который, как оказалось, никуда не ушёл. Маркус обернулся, но тут же повалился на пол от мощного удара металлическим кулаком в прямо в лицо. Из глаз мгновенно потекли слезы и кровь хлынула из носа, струей стекая по губам и подбородку. Лицо так сильно болело будто бы его ударили самым настоящим отбойным молотом.
- Ты что делаешь, твою мать! Да я тебя... - но повар не продолжил.
Он почувствовал что паппет наклонился прямо к его лицу и замер. Его сальные шорты начали медленно промокать. Металлический голос заставил повара почувствовать самый настоящий первобытный животный ужас.
Ужас от приближающейся к нему неминуемой гибели, которую он чувствовал каждой клеточкой своего жирного тела.