— О Новикове плачет. — Он заглянул в глаза женщине, знает ли она. Нина Георгиевна кивнула. Антон продолжал: — Николай Федорович друг ее отца. Не знаю, что и делать.
Нина Георгиевна присела к Наташе, погладила ее по вздрагивающей спине.
— Не надо, Наташенька. Тебе же вредно волноваться. Подумай о ребенке.
Располневшее тело Наташи сотрясала дрожь. Нина Георгиевна начала рассказывать, как она потеряла мужа, как бедствовала сама, перебиваясь случайной работой. Как надеялась, выйдя замуж за Струкова, что счастье вернется к ней, но жестоко ошиблась.
Наташа невольно прислушивалась и постепенно перестала плакать. Она только время от времени судорожно вздыхала. Потом, повернув красное, опухшее от слез лицо, спросила:
— Почему вы так ненавидите Струкова?
— Я не верю ему, — страстно воскликнула Нина Георгиевна. — Он не тот, за кого себя выдает!
Оттыргин, тяжело переживавший гибель Новикова, сказал:
— Малкова я сам буду убивать!
— Нельзя так, Отты, — покачал головой Антон. Он мало походил на того юношу, каким его знали во Владивостоке. Похудел, отпустил русую бородку. И внутренне Антон изменился, стал рассудительнее. — Судить будем Малкова и казним по приговору.
— Как мне не хочется, Антон, расставаться с тобой, — с тоской сказала Наташа: — Я бы очень хотела поехать с тобой в Усть-Белую.
— Мы дождемся его возвращения здесь, — Нина Георгиевна обняла Наташу за плечи. — Нельзя рисковать.
— Более важное дело тебе предстоит, — Антон с нежностью и беспокойством посмотрел на зардевшуюся жену. — Уж не ревнуешь ли ты меня, не думаешь ли, что я могу влюбиться в местную красавицу? Вуву… — пошутил Антон и, обернувшись к Оттыргину, спросил его: — Как твою красавицу звали?
— Вуквуна. — Оттыргин был печален, Антон понял, что затронул глубокую рану, и виновато сказал:
— Прости, Отты…
— Куда ушла Вуквуна? — с тоской сказал Оттыргин. Он вдруг вскочил на ноги и крикнул: — Я буду искать Вуквуну!
Оттыргин уставился в темное окно. Перед его глазами расстилалась тундра. Отчаяние, тоска были на лице Оттыргина. Всем стало жаль его, и Наташа, поднявшись с кровати, сказала убежденно:
— Ты найдешь Вуквуну, Отты, найдешь. Я знаю.
— Найду, — тряхнул головой Оттыргин. — Ну, ладно, я пошел.
Нина Георгиевна вышла вместе с Оттыргиным и попросила проводить ее до дому. Ночь стояла тихая, морозная. Оттыргин и Нина Георгиевна не прошли и половины пути, как услышали, что кто-то бежит навстречу. Нина Георгиевна прижалась к плечу Оттыргина. Чукча сказал:
— Человек громко бежит. Бояться его не надо. — Он всмотрелся, — Клещин!
— Я, Отты, я. Берзину плохо. Кровь горлом, Бегу за Струковым…
Клещин хотел бежать дальше, но Нина Георгиевна его удержала:
— Я пойду к вам.
— Спасите комиссара! — умолял Клещин. — Плох он совсем.
Они быстро направились к Клещину. Берзин лежал на кровати. Около него хлопотала жена Клещина. Кровь слабо, — но продолжала идти.
Нина Георгиевна положила Берзина повыше и заставила глотать маленькие кусочки льда. Август Мартынович беспрекословно подчинялся. Лицо его осунулось. Он с благодарностью смотрел на Нину Георгиевну, Клещин и Оттыргин с испугом — на него. Он им несколько раз ободряюще улыбнулся. Постепенно кровотечение прекратилось. Нина Георгиевна с помощью жены Клещина сменила Августу Мартыновичу белье. Он знаком попросил пить. Нина Георгиевна поднесла к его сухим губам кружку, но он взял ее сам и напился. Обессилел и откинулся на подушку, Клещин бросился к нему.
— Плохо тебе, Август Мартынович?
— Еще повоюем, — слабая улыбка едва тронула губы Берзина. — У нас дел много. Рано умирать.
— Нельзя вам говорить, — запротестовала Нина Георгиевна, но Берзин продолжал:
— Помнишь, Клещин, как мы с тобой… — Он не договорил. В груди захрипело. Нина Георгиевна попросила Клещина:
— Не давайте ему говорить. Лучше сами…
— Помню, помню, Август Мартынович, — торопливо заговорил Клещин. — Да разве такое забудешь? Вы вот не знаете, — по очереди обращаясь то к Нине Георгиевне, то к Оттыргину, говорил Клещин. — А я до самой мелкой точности помню, когда нас Август Мартынович в атаку водил с гимном нашим пролетарским.
При этих словах Берзин недовольно шевельнул бровями, но Клещин, захваченный воспоминаниями, рассказывал о недавних и в то же время о таких далеких и бессмертных днях.
Оттыргин, жена Клещина, Нина Георгиевна, сидевшая у постели Берзина, да и сам Август Мартынович забыли, что они в дряхлой хибарке, а за тонкими стенами суровый мороз. Рассказ Клещина перенес их в солнечное Приморье.