Если бы она была женой Мандрикова, как бы она его любила, заботилась о нем, помогала ему, а не вела бы себя так, как Елена. Вмешиваться она не может, но и видеть капризы Елены не желает. Ей больно за Мандрикова. Поэтому она переберется сюда, в амбулаторию, и будет здесь жить. Ее сможет здесь застать каждый, кому потребуется помощь. Нина Георгиевна с еще большим рвением взялась за привычную работу.
В воскресное утро весь Ново-Мариинск вышел посмотреть на необычное зрелище. У ревкома стояло около двух десятков упряжек. Собаки нервно позевывали, потягивались и лаяли, часто сцеплялись в рычащие клубки, из которых летели клочья шерсти. Каюры бросались разнимать собак. Но едва удавалось утихомирить лаек в одном месте, как возникала драка в другом. Чем больше проходило времени, тем беспокойнее становились животные. Начинали терять терпение и люди. Накануне члены ревкома объявили, что все воскресенье будут бесплатно возить уголь с шахт, и приглашали к ним присоединиться. Откликнулись немногие. Кроме упряжек Тренева, Рыбина, Оттыргина, Парфентьева, которого заставил приехать Оттыргин, здесь была нарта Бесекерского, Сам он не мог управлять упряжкой и прислал своего приказчика. Так же поступил Бирич. Кулик приехал на самой лучшей упряжке. Было еще несколько упряжек жителей.
Новомариинцы посмеивались:
— Коммерсанты-то наши с ревкомовцами заодно!.
— Бирич будет возить уголок, который его сын нарубил.
— Когда же поедут? Кого ждут?
— Председателя, Мандрикова!
Мандриков задерживал всех. Булат попросил Берзина:
— Пойди-ка ты, Август Мартынович. Пусть плюнет на свое художество. Надо было вчера об этом думать.
Берзин направился в ревком. Михаил Сергеевич указал на большую географическую карту Российской империи, которая была расстелена на столе и свешивалась на пол:
— Ну как?
— Хорошо, но надо спешить!
— Сворачивай карту, Антон! — Мандриков обтер руки и Стал одеваться.
Через минуту они вышли из ревкома. Мохов нес под мышкой свернутую в рулон карту. Увидев председателя, люди оживились и стали поднимать упряжки. Мандриков подошел к своей, — которую ему дал Титов, оставшийся дежурить на радиостанции. Михаил Сергеевич выдернул из снега остол и повертел его, не зная, как с ним обращаться. За спиной раздался веселый голос:
— А знаете, для чего он?
Михаил Сергеевич обернулся. Около него стоял Смирнов. От него, как всегда, попахивало водкой. Большие выпуклые глаза смотрели дружелюбно и немного насмешливо. Какие у него чистые глаза! Уже в который раз Мандриков обращал внимание на белки Смирнова. Они соперничали со снегом.
— Честно признаться, не очень уверен, — в тон Смирнову ответил Мандриков и обратил внимание, что Смирнов сменил старенькую кухлянку на новую. На нем щегольски расшитые торбаса и варежки. Борода подстрижена.
— Давайте-ка я вас научу, мне все равно нечего делать. Ну, садитесь на нарту!
Мандриков послушно сел. Смирнов привычно, даже с некоторым изяществом, взмахнул остолом, крикнул, и упряжка дружно взяла с места. Мандриков уцепился за нарту. Смирнов догнал собак быстрее. За упряжкой Мандрикова двинулись остальные. Воздух наполнился криками каюров, скрипом снега, пожеланиями и шутками остающихся.
Длинный караван двигался к копям. Смирнов легко бежал рядом.
— Для кого же вы уголь будете возить бесплатно?
— Для тех, у кого нет упряжек, кто беден.
Мандриков приглядывался к своему попутчику. Что он делает в Ново-Мариинске, чем занимается? Сколько раз Михаил Сергеевич собирался поговорить со Смирновым и разузнать подробнее о Киселеве, но все не было времени. Сегодня обязательно расспрошу, решил он и оглянулся. За ним резво бежали упряжки. Кто ехал на нарте, кто, как Смирнов, бежал рядом с ней. За Мандриковым ехал Берзин. Больное лицо его казалось очень бледным на фоне заснеженного простора.
Глаза Михаила Сергеевича скользили по заливу, по далеким сопкам, по проторенной дороге, ведущей к шахтам. Она темно-серой лентой перерезала толстый слой мягкого, пушистого снега. От всего веяло спокойствием, а от шума каравана — радостью.
— Значит, вы добренькие, о всех заботитесь, — улыбался Смирнов.
— О тех, кто в этом нуждается. — Мандриков не понимал, к чему клонит Смирнов. — И не добренькие, а справедливые.
— Слыхал я уже о справедливости. — Смирнов взмахнул остолом. Лицо его стало замкнутым, и больше в разговор он не вступал.
На дороге стали встречаться шахтеры. Поодиночке, небольшими группами они шли к Ново-Мариинску. Первым, кого увидел Мандриков, был Кулемин. Лицо его было испитое, обросшее. Он угрюмо смотрел на, пролетающие мимо упряжки. Гринчук крикнул: