Весь день между копями и Ново-Мариинском сновали упряжки. Уголь вывозили дружно, весело. Если приказчики коммерсантов делали это неохотно, а Тренев и Рыбин ради того, чтобы ревкомовцы видели их усердие, то остальные работали о новым, до сих пор незнакомым им чувством. Каждый словно стал сильнее. Возили уголь бедным бесплатно и раньше. Нет-нет, да кто-нибудь подбросит мешок-другой, но это была милостыня. То, что делали члены ревкома и остальные, было большим и значительным. Впервые в это воскресенье на копях было меньше пьяных.
Мандриков возил уголь со Смирновым. Весело покрикивая на собак, Смирнов шагал крупно, сильно и с какой-то хозяйской уверенностью. Казалось, что все: погрузка угля, поездки — доставляло ему удовольствие.
— Где вы так научились управлять собаками? — спросил Мандриков.
— Да тут, на Чукотке. — Смирнов махнул остолом. В его руке он казался соломинкой. — Нужда-матушка — злая теща, всему научит.
И он рассказал о себе. Мещанин из Твери, он в поисках лучшей доли добрался до Камчатки, там он прослышал о пушнине Чукотки и, скопив немного деньжонок, перебрался сюда, стал торговать.
— Разбогатеть не успел, — горько рассмеялся Смирнов. — Братья Караевы меня слопали, как щука пескаря. Не успел оглянуться, как стал у них агентом. А куда денешься? Платят хорошо, обиды на них не имею. Я сам бы при случае их проглотил.
— Зачем же сюда с Дежнева приехали?
— Караев-старший приказал узнать новости, цены да кое-что у Свенсона купить… Одним словом, купеческие справки навести. А тут уж новая власть. — Он покрутил головой, усмехнулся: — Чудная власть: всем доброй хочет быть.
— Не доброй, а справедливой, — поправил его Мандриков. Ему нравилась откровенность Смирнова. Тот махнул рукой, словно что-то от себя отбросил.
— Байки… каждая власть свою выгоду блюдет, как каждый купец.
— Поживете тут у нас, сами убедитесь. Вот хотя бы этот уголь, что мы возим…
— Уголек разок можно привезти, а вот всю жизнь не будете. — Смирнов взмахнул остолом над собаками. — А жить я тут долго не буду. Новый год отгуляю да в путь-дорогу буду собираться к себе на Дежнев.
Мандриков и Смирнов не видели, что за ними ревниво следит Тренев. Он был недоволен, что Смирнов завладел вниманием Мандрикова, и мучительно гадал, о чем они говорят.
— Киселева знаете? — спросил Мандриков.
— А как же? — опять усмехнулся Смирнов. — Тоже вроде вас. Приехал к нам на Дежнев, такое наговорил, что бедняки уши развесили. Не жизнь, а рай на земле большевики сделают. А что же получилось? Сам едва дышит.
— Болен? — встревожился Мандриков.
— На чужих харчах живет, — пренебрежительно пояснил Смирнов. — На работу не очень силен, к охоте глаза не допускают. Очки носит. Сюда ехать — опасается колчаковцев. Счастье, что жив еще. Коммерсанты могли его запросто сунуть под лед и ищи-свищи. Ну, пошли!
Он снова погнал собак. Мандриков задумался о Киселеве. Видно, несладко ему приходится в вотчинах купцов Караевых. Доберемся и до Караевых.
Вечером, усталые, но довольные результатами дня, ревкомовцы разошлись. Мандриков и Берзин остались одни. Михаил Сергеевич рассказал Августу Мартыновичу о Киселеве:
— Вернусь из Марково и Усть-Белой, поеду на Дежнев, — сказал Берзин. — А этому Смирнову ты не очень доверяй.
— Тебе бы не следовало ехать и в Усть-Белую, — пропустив замечание Берзина, сказал Мандриков. — Болен ты, Август, слаб.
Михаил Сергеевич, искренне заботясь о товарище, нанес удар по самому чувствительному месту. Август Мартынович сухо спросил:
— Может быть, ты поедешь в Усть-Белую?
— Конечно, — воскликнул Мандриков, решив, что Берзин согласился с ним. — Для тебя эта поездка…
— Ты разжалобишься и отпустишь Малкова, — перебил его Берзин и с огорчением добавил: — Нет в тебе революционной строгости, Михаил Сергеевич!
— Революция — это не только стреляющий маузер!
— Маузер стреляет по приказу революции, — ответил Берзин.
Но спор между ними не успел разгореться. Вошел Куркутский с Кулиновским.
— Учитель из Марково, от наших товарищей, — представил его Куркутский, — только что приехал.
Этого можно было не добавлять. По усталому, измученному лицу марковца видно было, что он после трудного пути. Мандриков крепко пожал ему руку:
— Что в Марково?
— Плохо. — Кулиновский достал письмо и передал его Мандрикову. — От Чекмарева…
Разговор предстоял долгий. Мандриков знал, что он задержится в ревкоме, но не огорчался, что придет поздно. Впервые его не потянуло домой, и он был доволен этим.