Сердце билось быстро-быстро: пур-пур, пур-пур-пур. Если бы не пурпур, все сложилось бы иначе. Ей с детства внушили, что тайна краски важнее жизни. Она не спорила и не спорит. Конечно важнее. Но есть еще кое-что: нельзя изменять себе – даже если борьба идет не на живот, а на смерть, и святая Агата примером тому. Анна, оказывается, тоже может быть стойкой. Только что она высказала Альберти правду о так восхитившей его алтарной картине; высказала пусть тихо, но твердо, а для этого требуется побольше храбрости, чем для громогласных восхвалений.
У последних скамей храма, подавлявшего огромностью и величием, Анна резко остановилась, заметив, что чуть не опустила подошву на изображение мужниного герба. Анна отдернула ногу. Меч и львы. Свидетельство силы и власти многих поколений.
Лоренцо спросил в саду: «Что будет с добрым именем моей семьи?» Что будет, то и будет. Анна не хотела об этом думать. Во всяком случае, сейчас. И все-таки: чего следует ожидать после всего сделанного? Еще несколько шагов, и она выйдет на церковную площадь. Обычно сожжения производят здесь. Могут ли ее спалить на костре? Ну уж нет, Его Святейшество такого не допустит. С тех пор как он взошел на папский престол, ни одной женщины не сожгли. Да и в чем он может обвинить тех, кто служит правде и красоте? Папа Римский должен защитить и ее, и Бернардо Росселино. Архитектор – не растратчик. Хотя бы потому, что его творения нельзя оценить никакими деньгами.
Она перекрестилась, глядя на изображение распятого Христа.
Почувствовав чей-то упорный взгляд, Анна обернулась ему навстречу и встретилась глазами с Росселино. Он встал с колен и поклонился. Архитектор смотрел на нее так же, как тогда, в гостях, во время разговора о пурпуре. Как хорошо было бы молиться рядом с Бернардо!
Порыв ветра из открытых церковных дверей поднял вуаль. Анна не сразу поправила ее, позволяя солнцу ласкать кожу и пшеничные локоны. Лицо Бернардо просветлело. Он слабо улыбнулся. Улыбка говорила: наши судьбы схожи, на кону стоят жизнь и честь. Так показалось Анне.
Пию Второму предстоит принять непростое решение: Росселино превратил в истинное чудо его родной город; если архитектора обвинят в растрате, во главе угла окажутся не красота и величие, а мелкие финансовые расчеты. Пристало ли это наместнику Божьему на Земле?
Лишь мгновение Анна не поправляла вуаль. Лишь мгновение лицо ее было открыто чужим глазам, легкому ветерку и яркому свету, еще шире, чем прежде, хлынувшему через высокие окна. Под могучим сводом храма разносились удары молотка: в алтарной части продолжали развешивать картины. Откуда-то издалека слышался собачий лай. В церковь вошел монах, – погруженная в свои мысли Анна едва заметила его. Он нес сверток, объемистый, но не очень: в руках тащить неудобно, а вот для осла поклажа была бы подходящая.
Святая Агата. У Анны перехватило дыхание. Она оперлась о спинку скамьи.
Монах пронес картину в алтарь. Вокруг нее сразу же образовался кружок заинтересованных лиц. Удары молотка стихли. Приглушенные молитвы перешли в чуть слышный шепот. Все гуще становилась тишина, которую нарушал лишь щебет ласточек, продолжавших виться под сводами как ни в чем не бывало.
И – конец молчанию. Из алтаря донесся чей-то смех, а следом – раздраженные голоса:
– Непристойность!
– Безобразие!
– Ересь!
Анне незачем было подходить ближе: эхо разносило слова по храму. Их слышали все: кардиналы, мастеровые, подмастерья, монахи, служки. Подобным изображениям не место на церковной стене.
Святая Агата предстала перед взорами прихожан: те, кто только что окружал картину, отшатнулись от нее, как от дьявольского наваждения.
– Это не церковная живопись, – веско произнес Леон Баттиста Альберти, самый первый во всей Флоренции знаток таких вопросов. – Это вообще не живопись, а попытка перенести на холст самую низкую действительность. Да и вообще, кажется, тут не обошлось без балаганных фокусов. Клянусь, ее соски меняют цвет! Из багряного он переходит в пурпурный!
Святая правда, имеющий глаза да видит. Это началось уже давно: зеленый, голубой, розовый… Но картину то и дело закрывали от солнечных лучей, и только теперь они смогли придать секрету улиточных желез окончательную окраску.
– Изображение страданий не может быть самоцелью. Вид мучений не возвышает, а отвращает, – продолжал Альберти, глядя на Росселино. – Точно так же, как козни лукавого.
Смелость Анны сошла на нет, сменилась чувством бессилия и животным страхом. «Козни лукавого» попахивали гарью костра. Она сама запалила первую искру. Росселино направился к своему учителю. Края плаща, вовсе не щегольского, как раньше, заметила Анна, и местами даже замаранного сырой землей, мели по полу.