Лоренцо – поверенный многих и многих мыслей и воспоминаний, родившихся в ночные часы, когда боли в ногах не дают Пию Второму уснуть. Лоренцо слушает, а одинокая Анна в это время читает соблазнительную повесть, сочиненную когда-то Папой Римским, и соски ее набухают. Справедливо ли это?
Прошлой ночью Папе вновь пришло на память давнишнее кораблекрушение у норвежского берега:
– Стрелка компаса взбесилась, ветер бушевал, невиданные волны превратили незнакомый фарватер в коварную ловушку. Нас несло к ганзейскому городу – шесть градусов к югу от полярного крута. Край света, маленький остров, у скал которого во множестве разбросаны пустые раковины пурпурных устриц. – Он говорил с выразительностью актера, выучившего текст наизусть. – Там я полюбил женщину с красной лентой в волосах и серебристым сиянием во взгляде.
Поэт всегда остается поэтом. С какой ловкостью Пий Второй перемешал действительность с выдумкой! Он только потерпел кораблекрушение; полюбил не он, а другой.
Повесть о двух влюбленных. Об Анне и Энеа. Лоренцо стал вырывать из книги страницу за страницей, комкал их и бросал в открытый очаг. Гори она огнем, пустая повесть, не содержащая ничего, кроме суетных соблазнов. Другое дело – сочинения, которые стоят запертыми в шкафу, уж их-то крысы не обгрызут. Переплеты, инкрустированные серебром и камнями. Архимед. Пифагор. Кладезь мыслей, глубина прозрений. Чертежи машин, заставляющих воду и пар выполнять людскую работу, прообразы механизмов, которые когда-нибудь в будущем изменят мир к лучшему. Вот их читать и читать! Но Анне не нужна мудрость Пифагора, ее волнуют лишь тайны Эроса.
Он швырнул в очаг остатки проклятой книги. Языки пламени взвились красными турецкими плащами, развевающимися за спинами янычар, скачущих галопом. Потом пергамент скукожился и обуглился, как его собственная жизнь. И как жизнь Энеа. Лоренцо отвернулся.
Спальня наполнилась чадом. Дым улегся под потолком полупрозрачным покрывалом. Лоренцо отошел от очага, чувствуя полную опустошенность. Надо все изменить. Чаще брать в руки запертые книги, толкующие о философии, теологии и праве. Пусть никто не воображает, будто Лоренцо глупее других. Знания переходят к мужчинам по наследству. Энеа начал писать для мужчин, когда постарел; раньше ему нужны были только читательницы.
Запах дыма смешивался с запахом лаванды, развешанной под потолком. Желудок скрутило узлом. Перед глазами встало видение: Анна опускается на колени перед Папой Римским, молчание окружает их взаимную тайну, Лоренцо здесь места нет.
Он не отпустит ее. Он снова завоюет ее мысли. Не даст ей отдалиться и исчезнуть.
Резкий солнечный луч ударил по глазам, как острие меча.
Леон Баттиста Альберти, скорее всего, прав: необходимо обуздывать страсть. Но если Альберти прав, то Лоренцо, не будучи в силах идти предписанным путем, достоин кары. О том, что она грядет, свидетельствуют слухи и недоброжелательные взгляды. Любовь уже принесла ему унижение. Впереди, он остро чувствовал это, еще горшие беды.
Лукреция и Анна сидели обнявшись под оливой. Поздним вечером найдя девочку в конюшне, мать помогла ей умыться, накормила и уложила спать. Лукреция не рассказала про приходского священника, не могла и не хотела.
– Так ты дала Андрополусу вольную? – спросила дочь.
Уже наступила ночь, луна боковым светом выхватывала из тьмы щеку Лукреции и мягкую линию носа.
– Вы будете как брат и сестра, – ответила Анна.
– Зря ты отпустила его. Раньше он мне принадлежал, а теперь уйдет.
Анне пришлось мысленно согласиться. Куда запропастился пастух?
Лукреция никак не могла уснуть в постели. Несмотря на то что ночь выдалась теплая, девочку и под толстым одеялом била дрожь. Она боялась остаться одна. Баронесса вывела Лукрецию в сад, под оливы. Кругом царили покой и красота. Из комнаты доносилось пение запертой в клетке канарейки. По ночному саду, как сомнамбула, бродил Лиам. Монах срезал ивовые ветви и втыкал их в землю, обозначая каркас большой лодки, на которой все они поплывут по будущему озеру. Шкуры для днища и бортов уже выдублены, смола приготовлена. Анна незаметно огляделась, проверяя, на месте ли сторожа. Лучше бы дочь не заметила ее озабоченности, и без того Лукреция страшно взволнована, знать бы чем.
– Расскажи про святую Екатерину, – прошептала Лукреция, словно боясь, как бы кто не подслушал ее просьбу.
Анна улыбнулась, глядя на девочку. Лукреция на улыбку не откликнулась, смотрела в сторону, словно боялась слишком доверительной близости с матерью. Маленькое худое тельце временами содрогалось.