Лиам, Андрополус и Анна поднялись на второй этаж и через лоджию прошли в центральную комнату. Анна распахнула ставни и окна, чтобы впустить свет в темное помещение. Вдоль стен стояли скамьи, сидя на которых в лучшие времена можно было согреться огнем большого очага. Неяркие осенние лучи полосой легли на пол и стены; Анна отметила про себя, как сильно пострадали от сырости фрески. С изъеденных временем крестообразных каштановых стропил сыпалась труха. Терракотовые плитки пола, выложенного классическим орнаментом, потускнели и потрескались; давно же их никто не натирал воском. На всем лежала печать небрежения и покинутости, разрушительной работы холодов и дождей. Издали, из замка, дом виделся совсем другим: одинокое романтичное жилище, особенно красивое зимой, когда снег, ложась на вершины гор, укутывал их белоснежным покрывалом.
Анна с двумя верными спутниками сидела у растопленного очага в пустой комнате. Ни ковров на полу, ни гербов на стенах, ни одного образа, чтобы помолиться. Андрополус вышел и вернулся, неся свою икону Святой Девы.
– Она не пожелала услышать моих молитв. Наверное, я виновен в чем-то дурном, – с отчаяньем произнес он.
У Анны выступили слезы на глазах. Как горько прозвучали его слова об иконе, оставшейся от матери!
– Ты не сделал ничего плохого, Андрополус.
– Мне часто снится, что я убиваю нашего приходского священника.
– Ты и вправду мог бы убить его?
Андрополус кивнул:
– Да. У меня есть нож.
– Даже не думай об этом, – сказала Анна. – Убийство карается смертью.
– Но иначе моя ненависть никогда не утихнет.
– Никого нельзя ненавидеть, – одернул «Андрополуса Лиам.
– Даже падре?
– Никого. Это грех.
– А что я скажу Лукреции в своих молитвах?
– Ты скажешь ей, что победил свою ненависть.
Андрополус молча бросил в огонь пучок сухой лаванды. Лиам улыбнулся печально и кротко.
Зима выдалась холодной и дождливой. Орсия вышла из берегов. Глинистые холмы запорошило снегом, и они стали походить на белые скалы. Виноградник совсем зачах, оливы подмерзли и сбросили листву. Корова заболела и перестала давать молоко. Никто к ним не приезжал. Запасы еды кончились. Голуби больше не ворковали: их пришлось съесть.
Мартовским днем она шла по дороге, ведущей к Рокка-ди-Тентенано, решившись просить о помощи святую Екатерину. Рядом одышливо брел Лиам. Монах стал совершенно сед, молился и каялся денно и нощно. У него случались провалы в памяти: он все искал свою собаку, которую сам же зимой, плача, и зарубил, чтобы несчастное животное не мучилось от непрестанного голода. Монах без монастыря, Лиам сделался совсем беспомощным и во всем зависел теперь от забот Анны и Андрополуса.
Они кружили по тесным улочкам маленького городка, расположенного чуть ниже крепости Рокка-ди-Тентенано, ища часовню, в которой Лиам хотел помолиться. Глядя, как тяжко он опирается на посох, поднимаясь по ступеням, Анна подумала, что монах в последний раз смог проделать даже недалекий, казалось бы, путь.
Она в часовню входить не захотела, осталась У дверей, поглядывая вокруг. Недавно, говорят, здесь был Бернардо Росселино, возносил хвалу Екатерине Сиенской за поддержку и защиту.
Анна направилась к хижине, в которой много лет назад нашла приют святая, и увидела его. Он стоял возле порога, укладывая ветвь оливы у скособоченной двери. Она ускорила шаг, поскользнулась на гладком камне горбатой улочки и упала. Бернардо обернулся на шум, засмеялся и поспешил на помощь.
Он пережил опасность и одержал победу, но все же не выглядел счастливым триумфатором. Бледен и худ, взгляд утомленный и озабоченный. Архитектор взял из рук Анны корзинку с нехитрой снедью, и они пошли к крепости, возвышающейся на краю городка.
– Случившееся с вами, баронесса, так ужасно подействовало на меня, словно я тому виною. Думаю, на самом деле Его Святейшество совсем иного мнения о вашей картине, чем кардиналы и Леон Баттиста Альберти, однако Папе Римскому приходится руководствоваться не только собственным вкусом, но и другими резонами.
Она чувствовала себя слабой и беспомощной, как тогда, когда посланцы Лоренцо въехали в ворота поместья. Не видать ей защиты как своих ушей.
Послеполуденное солнце пробилось сквозь толщу облаков, Бернардо скинул плащ на руку. Послышался птичий гомон и шум многих крыльев. Они подняли глаза: караван серых гусей тянулся к северу.
– Сильно ли норвежский пейзаж отличаемся от здешнего? – спросил архитектора.