Жак объяснил, как он хочет поставить мотор. Он говорил очень много, но с таким креольским акцентом, что я почти ничего не мог разобрать. Дениз утверждала, что понимала его речь, но она все-таки француженка и поэтому немного знала, по крайней мере, некоторые диалекты. Однако Жак немало размышлял о будущем моторе, он сравнивал модели и проводил замеры.
Пообещав нам кухарку, он удалился и вернулся с огромной, бесформенной, сердитой горой черного жира; все имущество этого создания умещалось в мешке из-под муки. На голове у кухарки был тюрбан — такие делали, оборачивая цветные платки вокруг сложенной газеты; газетные листы торчали из-под ткани. Жак представил нам кухарку: «Мадам Клодин Буссак». Мы втиснули ее в автомобиль и вернулись в дом Арджентона.
Внешний вид Клодин не вызвал у меня особенного восторга. И все-таки, после нашей жизни без слуг в свободной стране, это казалось почти непристойной роскошью — нанимать людей за очень низкую плату. Я чувствовал себя слегка виноватым из-за этого экономического империализма. Подобное было еще возможно на островах: невзирая на некоторый прогресс, большая часть населения островов в Испанском море до сих пор жила в крайней нищете. И если бы я не нанял Жака и делал всю работу по дому сам, тогда бедный Жак не смог купить мотор, о котором он мечтал.
Когда настал вечер, Клодин начала возиться на кухне. Мы с Дениз наслаждались дайкири на веранде: любая выпивка, кроме рома, на Мартинике стоит заоблачных денег. Мы восхищались цветами гибискуса и бугенвиля, вдыхали миллионы новых запахов и смотрели, как разбегаются ящерицы, заслышавшие стук барабанов.
Это был сухой, металлический звук — словно кто-то стучал по пустой банке из-под керосина. Я не мог понять, с какой стороны он доносится. Я предположил, что какие-то местные жители организовали «стальной оркестр», как в Тринидаде, и теперь репетировали на своих бочках из-под бензина.
Жак вышел из дома и сказал, что ужин готов. И тотчас застыл на месте, выпучив глаза и разинув рот. Если бы он мог побледнеть — то побледнел бы наверняка.
— Эй, Жак! — окликнул я его.
— Эти барабаны… — произнес он почти шепотом. — Это — дело месье Дюшампа.
— Еп biеп? Еще никто никогда не умирал от маленького соло на барабанах.
— Если этим все и… — сказал он; далее последовала какая-то креольская фраза, которой я не понял.
Мы кое-что уже посмотрели в Фор-де-Франсе; кроме того, в городе, со всех сторон окруженном холмами, летом до ужаса жарко. И поэтому на следующий день мы отправились в другую сторону, к Сен-Пьеру и Мон-Пеле. Вы не сможете понять, какова эта, огромная, в милю высотой «Лысая Гора», пока не увидите, как впереди вырисовывается ее силуэт, с вершиной, скрытой густыми облаками.
Мы остановились в Сен-Пьере, городе, вытянутом в форме полумесяца на склоне, уходящем к берегу моря. Рощи бледно-зеленых банановых деревьев покрывали прилегающие холмы. Когда-то Сен-Пьер был главным городом острова — теперь он стал простой деревней. Там еще сохранились руины после извержения 1902 года — чем-то они напоминают руины Помпеи. Мы осмотрели их и посетили музей, в котором обнаружили фрагменты стекла и металла, сплавленные вместе во время ужасной катастрофы.
— Но, — спросила моя дочь Элоиза, — если извержение вулкана началось за неделю до всего этого, почему люди не ушли?
— Все дело в губернаторе, Луи Мутте, — сказал я. — Хотя его назначили в Париже, здесь была местная законодательная власть, и приближались выборы. Либералов представляли в основном белые плантаторы, у которых были все деньги; радикалов — прежде всего негры, которые брали числом. Губернатор, который поддержал либералов, боялся, что любое общественное волнение может привести к поражению на выборах.
— Ты говоришь как коммунист, — заметила малышка Присцилла. — Банкиры ведь так не говорят.
— Не думай, как должны говорить банкиры. Я рассказываю, как все случилось. Да и вообще эти кастовые различия сейчас почти исчезли.
В общем, Мутте возражал против эвакуации. Он даже приказал солдатам на дороге, ведущей в Фор-де-Франс, останавливать беглецов. И вот, в восемь часов утра восьмого мая 1902 года, вулкан обрушился на город. Тридцать тысяч человек погибли за несколько минут. Единственный, кто остался в живых в центральной части города — это приговоренный к смерти убийца, сидевший в подземной камере. Люди не смогли побить этого рекорда, пока не изобрели атомную бомбу.