В тот вечер барабаны снова загрохотали. Я спросил Жака:
— Сегодня нашел wangas?
— Нет, месье. Но что с вами? Я слышал, что вы ночью кричали.
— Всего лишь дурной сон. Я слишком много читал про Мон-Пеле.
Жак печально посмотрел на меня.
— Я говорил вам, месье, что нельзя связываться с Дюшампом, он дурной человек.
— Это его личная проблема.
— Как скажете, месье.
Ночью, во сне, я опять перенесся в Сен-Пьер, в то трагическое утро 1902 года.
— Вилли, — сказала Дениз, — нам нужно что-то предпринять. Человек средних лет не может обходиться без сна.
— Хорошо; я схожу к доктору. Мы ведь все равно собираемся в Фор-де-Франс.
У нас произошла небольшая размолвка со старшей дочерью, студенткой. Она хотела отправиться в город в своеобразной униформе «бунтующих» молодых людей: рваные синие джинсы и мужская рубашка, полы которой завязаны узлом, чтобы выставить напоказ живот. (Молодежные протесты в Штатах тогда только начинались.) Мы с Дениз решительно настаивали на том, что подобная неприглядная одежда неприлична иностранке, посещающей французский город.
— Пусть они и черные, — заявил я, — но эти люди — такие же французы, как белые обитатели Франции. У них те же достоинства и те же недостатки. Им не нравится, когда чужаки приходят и шатаются по улицам полуголыми.
Элоиза сдалась, надела платье и несколько часов на нас дулась.
Фор-де-Франс — суетливое, деловое поселение, но в нем заметна какая-то тропическая апатия. Мы сфотографировались у статуи императрицы Жозефины; родившись на Мартинике, она стала самой известной местной героиней. Мы прогулялись в музей форта Сен-Луи, съели большой, восхитительно вкусный обед во французском ресторане и прошлись по магазинам. По крайней мере, наши девочки делали какие-то покупки. Стивен и я просто стояли или сидели; правда, Стивен купил одну из странных соломенных шляп, похожих на колеса от телеги; их многие носят на Гваделупе.
После того, как Дениз несколькими тщательно подобранными французскими фразами сокрушила грубую темнокожую продавщицу в парфюмерном магазине Альфреда Рейнара, мы отыскали врача, адрес которого был указан в международном медицинском справочнике. Он выдал мне флакон со снотворным.
— Если это не поможет, — сказал он, — приходите, мы попробуем что-то другое.
Мы поужинали в «Гиппопотаме». Я заметил:
— Если я так часто буду здесь есть, то и сам стану похож на гиппопотама.
Потом мы вернулись в дом Арджентона, а Жак сел на велосипед и поехал в Шольгер, к своему семейству. На следующий день, в воскресенье, у него был выходной.
Жак Лекувре казался хорошим и неглупым человеком, но Клодин оставляла желать лучшего. Она была угрюмой неряхой, много пила и ужасно готовила. Когда Дениз, с истинно французским уважением относившаяся к еде, давала ей инструкции, Клодин молча выслушивала, а потом продолжала делать то же, что и раньше. Элоиза, набравшаяся так называемых передовых идей, объяснила поведение Клодин колониальным неврозом, вызванным капиталистической эксплуатацией. Я, однако, думал, что Клодин и в любой другой обстановке вела бы себя точно так же.
В тот вечер снова звучали барабаны, но, благодаря таблеткам месье le médecin, я больше не видел снов. Ничего не произошло и на следующую ночь.
В понедельник утром мы сели в автомобиль и отправились в церковь Сакре Кер де Монмартр де Балата и в Морн Руж — но тут на дороге снова появился Орест Дюшамп. Он принужденно улыбнулся и вежливо поздоровался.
— У вас все в порядке, месье? — спросил он.
— Все хорошо, спасибо.
— Вы решили уехать?
— Когда истекут мои три недели, месье; ни днем раньше.
— Вас не беспокоили никакие… гмм… особые явления?
— Нет, месье, ничего подобного. А почему вы об этом спрашиваете? Вам что-то известно?
Он пожал плечами.
— Ходят слухи… Например, о явлении призрака Луи Мутте. Но мы, цивилизованные люди, считаем эти слухи нелепыми суевериями. Все-таки я решил поинтересоваться.
— Ну, можете больше не интересоваться, месье. Все хорошо.
Он проворчал что-то насчет «bátards blancs» и ушел.
Тем вечером Клодин вышла на крыльцо с другой wanga, сделанной из останков крысы.
— Дурное место, — сказала она. — Полагаю, вам стоит уехать.
По крайней мере, мне показалось, что она сказала именно это. Жак мог говорить на francais ordinaire, когда очень старался, но Клодин владела только креольским диалектом.