— Почему никто не принимает мер?
— Сложно что-либо доказать, потому что все они так похожи друг на друга в этих шлемах. Кроме того, их главарь, молодой Ник — сын Джека Николсона, самого богатого человека в графстве. Джек стал теперь совсем стар; но он по-прежнему сохранил влияние на местных политиков, и никто не посмеет тронуть его сына. На деньги Джека купили Флореандо.
— Вот в чем проблема, — сказал я, — у вас здесь однопартийная система. Между прочим, я съездил во Флореандо и осмотрел усадьбу.
— Пришла в упадок, верно? Но этого следовало ожидать. После Абрахама у нашей семьи дела пошли хуже. Только ты, Вилли, сумел заработать настоящие деньги, слава Богу.
— Это скорее случайность, а не план. Остается надеяться, что я стал неплохим банкиром — хотя мог стать неплохим инженером. — Я рассказал ей о вагнеровском герое, одетом в синие джинсы.
— Это, должно быть, Трумэн Фогель, помощник их командира Николсона. Опасайся его. Он своими железными башмаками пнул Боба Хоули так сильно, что тот попал в больницу. Они сожгли крест на лужайке доктора Розена. Они говорят, что устроят тут страну белых людей.
Я вздохнул.
— Чем безумнее идея, тем больше находится сумасшедших, готовых ее поддержать. Что насчет продажи фермы?
Я рассказал Филлис Уайлдер о путанице ипотек, договоров, прав собственности, агентов и адвокатов. В итоге я пообещал вернуться через три-четыре дня, когда застройщик сделает окончательное предложение. Потом я направился к озеру Алгонкин, надеясь добраться до дома Колтонов к обеду.
Проезжая через Пантер-Фоллз, я заметил на лужайке табличку, на которой было написано: «Исайя Розен. Доктор медицины». Я посмотрел на часы и остановил машину.
Я познакомился с Розеном до войны; тогда я был студентом, а он — молодым врачом, который унаследовал практику старого доктора Прескотта. Я вспомнил, как зашла речь о Розене на одной из встреч моих кузенов. Уинтроп Колтон — он потом погиб на войне — презрительно посмотрел на собеседника, засопел и произнес: «О… Ты про этого еврея».
В те времена в провинции подобное отношение было широко распространено. К счастью, потом все переменилось, хотя старожилы придерживаются все тех же взглядов.
Теперь меня приветствовал изрядно облысевший Розен.
— Я вас помню, мистер Ньюбери. Чем могу вам помочь?
— Никаких медицинских проблем, — ответил я. — Я навещал свою тетю, миссис Уайлдер.
Розен покачал головой.
— Я постоянно ей говорю, что она должна ограничивать себя по части углеводов.
Я заговорил с Розеном о «Гуннах».
— Слышал, что у вас тоже было с ними столкновение?
Розен посмотрел на меня.
— Можно и так сказать. Все это до отвращения знакомо. Нет, я не был в Европе в годы Холокоста — я жил здесь и занимался устройством практики, — но, естественно, я кое-что знаю об этих вещах. Их кампания уже повлияла на мою практику.
— И как вы с ними повздорили?
Он пожал плечами.
— Учитывая мое происхождение, делать мне ничего не пришлось. Когда я услышал, что Маршал Николсон превратил клуб мотоциклистов в какой-то неоязыческий культ, совершающий кровавые жертвоприношения, я сказал Джеку Николсону, что его сыну требуется помощь психиатра. Старый Джек посмеялся, сказав, что у Ник такие же права на свободу вероисповедания, как у всех остальных. По-видимому, история повторяется, и сходство легко заметить.
— Первая поправка не позволяет никому приносить неверующих в жертву Мумбо-Юмбо — по крайней мере, если Верховный Суд не поглупел окончательно. А что насчет этих предполагаемых сверхъестественных ужасов? Разные там молнии…
Розен фыркнул:
— Обычные фантазии. Когда молния ударяет дважды в радиусе полумили, некоторые люди начинают подозревать, что Бог или местная колдунья на кого-то эту молнию нацелили. Как человек науки, я подобным вещам внимания не уделяю.
— Надеюсь, что вы правы, — сказал я, — но я тоже получил научно-техническое образование, и все-таки повидал достаточно странных вещей, чтобы скептически относиться даже к своему собственному скептицизму.
В следующий раз, отправившись посетить тетю Филлис, я побывал в Гэхато. Я остановился у сувенирной лавочки Верджила Хэтэуэя, на которой висело объявление: