В четвертой партии у меня были девятки, а у Эда королевы поровну. Он сбросил свою более низкую пару с лишней картой, что представляется обычно выигрышной тактикой, и сделал трех королев. А я сбросил только свою лишнюю карту и сделал фулл-хауз.
После нескольких раундов всем остальным пришлось раскошелиться, даже при наших крохотных ставках. Они смущенно переглянулись.
— Где ты был последние двадцать семь лет, Вилли? — спросил Эд. — В Лас-Вегасе?
— Нет, — сказал Карл. — Банкир привыкает держать числа в голове. Он просто подсчитывает все шансы.
— Нет, — возразил Митч, — он набрался знаний на тех статистических курсах в Массачусетском технологическом. Он всегда был недурным игроком, а там просто усовершенствовал свои навыки.
— Так зачем ты сидишь за столом в банке, Вилли? — спросил Карл. — Наверное, было бы и веселее, и доходнее играть на деньги и этим зарабатывать на жизнь. У тебя были бы и выпивка, и бабы — все, каких только пожелаешь…
— Это я-то? — ответил я. — Слушайте, парни, вы разве не знаете, что у банкира вместо крови в венах течет вода со льдом? Мне выпивка не очень нужна. А что до баб — так я уяснил, что одной вполне достаточно…
— И все-таки крови в венах у него достаточно, чтобы родить трех детей, — сказал Митч.
— Если мы предположим, что ему не потребовалась помощь со стороны, — заметил Эд.
Мы продолжали игру — с теми же самыми результатами. Неважно, кто сдавал, по крайней мере один из моих гостей всегда был близок к выигрышу — а побеждал я. Через некоторое время, не желая, чтобы меня заподозрили в мошенничестве, я начал проигрывать сознательно, то отказываясь тянуть карту, когда было необходимо, то выбывая, когда у меня был стандартный набор карт, то объявляя себя банкротом.
Мы скинули пиджаки. Выходя на кухню за пивом, я спокойно закатал рукава рубашки. По крайней мере, все могли видеть, что у меня в рукавах ничего не было припрятано.
Примерно в одиннадцать мы окончили игру по невысказанному взаимному согласию. Полагаю, мои гости поняли то, что я понимал с самого начала — бесполезно пытаться вернуть ушедшую молодость. Даже когда мы повторяем прежние действия — чувства становятся совсем другими.
Тогда мы выпили еще пива и заговорили о своих делах. Переехав в Калифорнию, Митч усвоил все достоинства и недостатки, свойственные его новому обиталищу.
— Мне придется туда отправиться в следующем месяце, — сообщил я. — У нас проблема с одним из трастовых счетов, в городке под названием Сан-Романо.
— Я живу в тридцати милях оттуда, — сказал Митч. — Ты должен заехать в гости.
Тут вмешался Карл:
— Это не там детишки из колледжа недавно устроили заваруху?
— И там тоже, — ответил Митч. — Точно так же, как в твоих краях. Посмотри, что творится в Колумбии…
— Понадобятся пулеметы, — проворчал Эд. — Проклятые бездельники, волосатые, обкуренные мерзавцы…
— Я тебе обо всем расскажу, когда вернусь, — произнес я. — Я остановлюсь у своего шурина, он — профессор в колледже.
— Проклятые трусы, малодушные преподаватели, — сказал Эд. — У них кишка тонка остановить этих молодых головорезов, когда они бесятся. А может, и сами эти профессора — красные революционеры. В те времена, когда я поступил в колледж, если бы студенты вручили профессору список обязательных требований, он выбросил бы их из окна, даже не потрудившись распахнуть ставни.
Вечеринка завершилась вскоре после полуночи. Мужчины средних лет уже не так поддаются чарам ночных часов, как молодые люди. Все пожелали друг другу всего доброго и пошутили напоследок. Когда двое гостей садились в автомобиль Карла, сам Карл вернулся и негромко спросил меня:
— Вилли, объясни мне кое-что. Какого черта ты сбросил карты, когда у тебя было четыре королевы? Я посмотрел на твой сброс.
— Должно быть, просто сглупил, — ответил я. — Наверное, принял их за королев и валетов.
— Не говори ерунды! Всякому заметно, что ты так же сообразителен, как и прежде.
— Я объясню как-нибудь в другой раз, — сказал я. — Это связано с тем, как работал мой телевизор, но все слишком сложно, и сейчас об этом не стоит рассказывать.
— Ты про радиацию?
— Что-то вроде того. Доброй ночи, Карл.
Когда Дениз возвратилась из своего сафари, я упаковывал вещи, собираясь в Калифорнию; по какому-то наитию я сунул Армандо в чемодан вместе со своими носками. В конце тридцатых я с презрением отнесся бы к подобному суеверию. Тогда я был самым твердолобым материалистом; я отверг марксизм как чрезмерно мистическое и недостаточно материалистическое учение. Но после всех странных событий, которые в моей жизни произошли…