Мой шурин — Эйвери Хопкинс, доктор философии, преподаватель среднеанглийского языка. У них с моей сестрой был единственный сын, ровесник моей Элоизы и студент местного колледжа. Поселившись у Хопкинса, я почти сразу же почувствовал напряженность.
— Мы так беспокоимся, — сказала Стелла. Она была худощавой блондинкой, на дюйм выше Хопкинса — полного, лысого, милого и добродушного. Он и Стелла, казалось, души друг в друге не чаяли. Моя сестра продолжала:
— Сейчас повсюду эти демонстрации и все прочее… И никто не знает, когда полицейские схватятся за оружие. Роберта могут убить.
— Это — ошибка муниципального правительства, — сказал Хопкинс. — У полиции не должно быть оружия.
Студенты просто используют конституционное право на свободу собраний.
— Хорошо, — сказал я, — но мне кажется, что в Конституции речь идет о мирных собраниях. Когда кто-то начинает бросать камни (а это обычно и случается), собрание уже нельзя назвать мирным.
— Но разве ты не понимаешь? Если бы система не порождала столько несправедливостей и притеснений, не возникало бы всего этого негодования, люди не бросали бы…
— Кто и когда слышал о человеческом обществе, в котором не существовало несправедливости и притеснений? Кроме того, в мире полно людей, которые, попав на Небеса, тут же начали бы жаловаться на звуки арф и сырость облаков. А некоторым просто нравится швыряться камнями. Почему вы просто не поговорите как следует с юным Робертом? Скажите ему, что он не должен принимать участие в этих маршах и беспорядках — и повторите это несколько раз.
— Вот как! — воскликнул Хопкинс. — Мы никогда не думали, что следует использовать авторитарную тактику. Мы в это не верим. Кроме того, он угрожает, что сбежит и станет настоящим бродягой, попрошайкой и вором.
Стелла сказала:
— Ты знаешь, Вилли, мы всегда считали тебя каким-то фашистом, потому что своих детей ты растил как настоящий диктатор. Теперь я не уверена.
Я пожал плечами.
— По крайней мере, они, кажется, становятся трудолюбивыми гражданами; должно быть, мы кое-что сделали правильно. А теперь мне нужно поехать в Первый Национальный банк, чтобы встретиться с Эвансом.
Я сел в машину, которую арендовал в аэропорту, и поехал в банк, у входа в который росли две огромные финиковые пальмы. Меня встретили Эванс, казначей, и адвокат банка. Мы втроем провели целый день, изучая содержимое сейфа покойной Мэри Трумбалл Хаммер-стайн и состояние ее банковского счета. Было необходимо мое личное присутствие, потому что шел судебный процесс, завещание оспаривалось, а деньги на кону стояли большие. Местный судья приказал банку передать документы миссис Хаммерстайн только представителю моего банка, который занимался состоянием покойной.
Когда пробило пять часов, адвокат удалился, но у Эванса и у меня еще оставались дела. Эванс сказал, что мы оба можем встретиться в восемь; тогда мы закончили бы работу, а я смог бы улететь на следующий день.
Вернувшись к Хопкинсам, я повстречал Роберта, которого не видел уже несколько лет. Это был худой, бледный, слабый юноша с впалой грудью, а волос у него было столько, что он мог выступать в цирке в роли Человека-собаки. Джинсы на нем были такие рваные, будто он потерпел кораблекрушение и совсем недавно явился с необитаемого острова.
Он протянул мне слабую руку, сказав:
— О, да, дядя Вилли. Я понимаю, что вы… вроде как банкир? — Эти слова он произнес так, будто обвинял меня в массовом убийстве.
— Да, — сказал я. — Именно так я зарабатываю на жизнь.
Он посмотрел на меня, как на динозавра, и обернулся к родителям:
— Скажите, когда мы будем есть? Мне нужно возвращаться в кампус. Сегодня вечером большой митинг.
— Подожди, пожалуйста, Боб, милый, — сказала Стелла. — У твоего отца даже не было времени смешать коктейли.
Роберт фыркнул.
— Прекрасно, если хотите возиться с этой буржуазной ерундой — так и возитесь. Но у меня дела. И мне нужно поесть до половины седьмого.
— Мы постараемся побыстрее, Роберт, — сказал Эйвери Хопкинс, нервно смешивая коктейли. — Вот твоя порция, Вилли. Waes hail!
— Drink hail! — ответил я, очень обрадованный тем, что мне представилась возможность продемонстрировать свои познания. Пока мы пили коктейли, Роберт вел себя тихо. Когда Стелла подала обед, я спросил его:
— А что за митинг сегодня будет?
— Ну, все как обычно. Протест против этой отвратительной, безнравственной войны и загрязнения экологии…