— Извини меня, Роберт, — вмешался Эйвери Хопкинс, — но мне кажется, что ты имеешь в виду «загрязнение окружающей среды». Экология — это наука об окружающей среде, а не сама окружающая среда.
— Да какая разница, папа? В любом случае мы собираемся протестовать против загрязнения, расизма, фашизма, дискриминации по половому и имущественному признаку, против империализма, аттестаций и тестов на интеллект и…
Когда Роберт сделал паузу, чтобы перевести дух, вмешался я:
— Очень уж много у вас жалоб. А тебе не кажется, что вы добились бы куда большего, если бы сконцентрировались на чем-то одном?
— О, вы не поймете нас, дядя Вилли. Вы по другую сторону баррикад.
— Некоторые приятели-банкиры считают меня настоящим либералом, сочувствующим красным, — заметил я.
— О, это еще хуже, чем настоящие консерваторы! Вы, ребята, всегда пытаетесь заглушить классовые конфликты, но нам необходима классовая борьба, если мы когда-нибудь собираемся уничтожить Систему. Нам это нужно, чтобы пробудить революционное сознание масс. Я имею в виду, что вы можете быть очень хорошим человеком в частной жизни, но вы принадлежите к классу угнетателей. Кроме того, вам уже далеко за сорок, так что вы просто не сумеете понять нас, молодых и прогрессивных людей. Мы с тем же успехом можем говорить на древнегреческом.
— Хорошо, — вздохнул я. — Но я, по крайней мере, прочитал «Капитал» Маркса. А ты?
— Маркса? Зачем? Он уже не интересен. Коммунисты стали просто обычным сборищем бюрократов. Вот чего они хотят добиться — захватить систему и управлять ею для собственной пользы. Но мы должны свергнуть систему, разбить ее вдребезги и начать сначала. И вот если вы прочли Маркузе…
— Да, прочел… Одну из его книг.
— И что думаете?
— Я думаю, что худшее собрание пустопорожней ерунды со времен «Майн кампф». Все о том, как Человек хочет одного, нужно ему другое, а делает он третье. Великое множество абстракций, не имеющих никакого отношения к реальному миру — к тому, чего хотят живые, настоящие люди или группы людей…
Пока я говорил, волнение Роберта все усиливалось. Потом он вскочил, позабыв про недоеденный ужин, и закричал:
— Хорошо, мы вам, старым негодяям, еще покажем! Мы с вами разберемся, как с этим социологом-реакционером! Все вы — части системы, которая жестоко уничтожает людей. Вы говорите о нашем насилии, но сами постоянно применяете против нас силу, вы посылаете своих фашистских полицейских свиней избивать нас! Вы слишком трусливы, чтобы самим делать грязную работу, так что вы нанимаете свиней! Ну, к черту систему, и вас всех к черту!
Он хлопнул дверью; Эйвери, Стелла и я сидели молча. Это был один из самых неловких моментов в моей жизни. Эйвери Хопкинс пробормотал:
— Вилли, не могу тебе сказать, как я об этом сожалею… Такая варварская неучтивость…
— Боюсь, это я во всем виноват, — ответил я. — Мне нужно было замолчать, а не дразнить его.
После долгих взаимных извинений я поинтересовался:
— А что это за социолог-реакционер?
— Кажется, — ответил Хопкинс, — он говорил о Винсенте Россо, в кабинет которому подбросили бомбу. Он лишился правой ноги и всех своих научных данных.
— Я что-то читал об этом в газетах. В чем он провинился?
— Он поддерживал теорию наследственности, так что его считали расистом, империалистом и так далее.
Я помог убрать посуду со стола, а потом собрал вещи, которые мне могли пригодиться вечером в банке. Посмотрев на Армандо, лежавшего среди моих носков, я подумал: если ты когда-либо нуждался в помощи сверхъестественных сил, Уилсон Ньюбери, дружище, то именно сейчас, когда восстали толпы молодых идеалистов. Я положил статуэтку в портфель.
Эванс ждал меня у входа в Первый Национальный. Сторож, седовласый бывший полицейский по имени Джошуа, впустил нас.
За час мы успели только оформить передачу бумаг Хаммерстайн в мое ведение. Мы работали во внутреннем помещении, так что вид за окнами нас не отвлекал. Мне всегда казалось глупым строительство подобных банковских зданий; огромные стекла там не нужны, банк должен напоминать средневековую крепость. Но Первый Национальный в Сан Романо был воплощением фантазий какого-то архитектора, с огромными зеркальными стеклами снаружи и причудливыми деревянными панелями внутри.
Джошуа постучал в дверь. Когда мы пригласили его войти, с ним вместе явился и Роберт Хопкинс, который совсем запыхался. Сторож сказал:
— Мистер Ньюбери, этот ваш племянник? Говорит, что он — сын профессора Хопкинса.
— Да, Джош, именно так. Что происходит?