- Сильное кровотечение. Придется делать гемостаз височной артерии.
Распахнулась дверь, скрипнули колесики каталки. Безжалостный белый свет брызнул Ньеману в глаза, заставив прижмуриться. Раздался другой голос:
- Начинайте переливание.
Полицейский услышал позвякивание, ощутил холодное касание инструментов. Повернув голову, он увидел трубки, свисавшие с тяжелого резинового кармана, который ритмично надувался и опадал под напором воздуха.
Значит, сейчас его погрузят в бесчувствие, сладковатое, тошнотворное бесчувствие анестезии. Он ослепнет от этого невыносимо яркого света именно тогда, когда узнал наконец мотив убийств, проник в тайну жуткой серии преступлений. Его лицо исказила горькая гримаса. Внезапно чей-то голос приказал:
- Вводите диприван, двадцать кубиков.
Ньеман понял, что сейчас произойдет. Собрав последние силы, он схватил руку врача, державшую электрический скальпель, и прохрипел:
- Не надо наркоза!
Врач застыл от изумления.
- Как это "не надо"? Да у вас голова надвое раскроена! Должен же я вас зашить!
Ньеман еле слышно прошептал:
- Местный... Сделайте местный.
Врач со вздохом отъехал от него на своем стуле со скрипучими колесиками и бросил анестезиологу:
- О'кей, вколите ему ксилокаин. Максимальную дозу. Можно до сорока кубиков.
Ньеман расслабился. Его уложили на стол с высоким подголовником, так, чтобы мощная лампа с отражателем освещала рану на виске. Остальную часть головы прикрыли бумажным полотенцем, и он перестал видеть.
Полицейский сомкнул веки. По мере того как врач и сестры обрабатывали рану, боль отступала, мысли начали путаться, сердце билось все медленнее. Он готов был соскользнуть в приятное забытье.
Тайна... Тайна семей Кайлуа и Серти... Даже она сейчас словно подернулась легкой дымкой, уплывая куда-то вдаль... Вместо тревожных мыслей явилось лицо Фанни, ее тело - смуглое, сильное, горячее, гладкое и округлое, как вулканические камни, обожженные огнем, обкатанные ветром и волнами... Фанни... Видения проплывали у него в голове, легкие, точно шепот, точно шуршание шелка или дыхание эльфов...
- Стойте!
Приказ, резкий, как удар хлыста, разорвал тишину операционной. Наваждение растаяло.
Чья-то рука сорвала покров с его глаз, и в белой волне света перед Ньеманом возник дьявол с длинными косами. Дьявол размахивал перед испуганными медсестрами и врачом трехцветной книжечкой.
Карим Абдуф.
Ньеман взглянул направо: темные трубки по-прежнему несли в его тело кровь. Эликсир жизни. Животворный сок артерий.
Хирург взялся за ножницы.
- Не прикасайтесь к нему! - выкрикнул Карим.
Врач застыл с поднятой рукой. Лейтенант подошел к столу и оглядел рану Ньемана. Теперь она была стянута нитками, как мясо для жарки. Врач пожал плечами.
- Но мне же надо обрезать концы...
Карим настороженно озирался.
- Как он?
- Нормально. Потерял много крови, но мы ему сделали солидное переливание и зашили рану. Только операция еще не закончена и...
- Вы его напихали этой гадостью?
- Какой гадостью?
- Ну, чтобы усыпить.
- Всего лишь местная анестезия...
- Тогда живо гоните амфетамины. Что-нибудь возбуждающее. Я должен его расшевелить.
Карим обращался к врачу, не спуская глаз с Ньемана. Он добавил:
- Скорее! Это вопрос жизни и смерти. Врач встал и вынул из плоского аптечного ящичка маленькие пилюли в пластиковой упаковке. Карим ободряюще улыбнулся комиссару.
- Держите, - сказал врач. - После такой пилюли он встрепенется уже через полчаса, но...
- А теперь выйдите все отсюда! - крикнул молодой араб. - Все выйдите, мне нужно поговорить с комиссаром.
Врач и сестра скрылись за дверью.
Ньеман почувствовал, как лейтенант выдернул из его руки иглу капельницы, услышал шуршание скомканного бумажного полотенца. Затем Карим протянул комиссару его испачканную кровью теплую куртку. В другой руке он зажал горсть ярких пилюлек.
- Ваш амфет, комиссар, - сказал он с коротким смешком. - Сейчас словите кайф. Один раз не в счет.
Но Ньеману было не до шуток. Побледнев, он схватил Карима за полу кожаной тужурки и притянул к себе.
- Карим, я... я проник в их заговор.
- Заговор?
- Заговор Серти, Кайлуа и Шернесе. Заговор пурпурных рек...
- ЧТО?
- Они... они подменивали детей.
XII
57
Восемь часов утра. Пейзаж - черный, струящийся - казался каким-то потусторонним. Дождь зарядил с удвоенной силой, словно решил до прихода дня последний раз хорошенько отмыть гору. Вода низвергалась с небес толстыми прозрачными жгутами, яростно рассекавшими потемки. Карим Абдуф и Пьер Ньеман стояли лицом к лицу под гигантской густой лиственницей - первый опирался на капот "Ауди", второй привалился к стволу. Оба были предельно напряжены, насторожены, точно бойцы перед атакой. Молодой араб не сводил глаз с комиссара, который под действием амфетаминов быстро восстанавливал силы или, вернее, нервную энергию. Он только что окончил рассказ о смертоносном нападении джипа. Но Абдуфу не терпелось услышать главное разгадку тайны.
И Пьер Ньеман начал свое повествование под монотонный говор дождя:
- Вчера вечером я съездил в клинику для слепых.
- По следам Эрика Жуано. Я знаю. И что вы там нашли?
- Директор Шампла сообщил мне, что лечит детей, пораженных наследственными заболеваниями. В подавляющем большинстве они рождались в одних и тех же семьях, принадлежавших к университетской верхушке. Шампла объяснил этот феномен следующим образом: интеллектуальная элита, живущая обособленно, полностью истощила свои физические ресурсы. Дети, появлявшиеся на свет в таких семьях, обладали блестящими умственными способностями, но физически были хилыми и ущербными. За многие поколения кровь университета стала, что называется, гнилой.
- Какое отношение все это имеет к расследованию?
- На первый взгляд никакого. Жуано поехал в клинику просто для того, чтобы выяснить, нет ли какой-нибудь связи между глазными заболеваниями детей и вырезанными глазами наших жертв. Но ничего такого не обнаружилось. Абсолютно ничего. Однако, когда я был у Шампла, он указал мне на одно любопытное явление: за последние два десятка лет это замкнутое сообщество начало вдруг производить на свет крепкое жизнестойкое потомство. Эти дети, становясь студентами, проявляли не только высокие интеллектуальные способности, но и одерживали победы во всех спортивных соревнованиях. Этот факт никак не укладывался в общую картину. Почему одна и та же группа людей порождала одновременно и слабосильных отпрысков, и великолепных суперменов?