Сегодня Раальд закончил работу и сдавал полученные монеты дьяку. Медное дело давно могло обходиться и без него, но серебром мастер всегда занимался сам. Полученный из приказа Большой казны металл расплавлялся в специальных ложницах. Затем получившиеся слитки вальцевались до необходимой толщины и из получившихся полос вырубались кругляшки будущих монет. После взвешивания и отбраковки их отбеливали, гуртили и, на специальных винтовых прессах, теснили изображения. Это было дольше, чем просто чеканить, но полученный результат того стоил. Мастер, сам изготовивший большинство станков и печатей, относился к своему делу с редкой придирчивостью. Дьяк Иван Гусев взвесил выданные ему монеты и, убедившись, что обману нет, велел подьячим начать пересчитывать. Когда счет с весом сошелся, деньги разложили по специальным кожаным мешочкам. Затем взвесили обрезки серебряных листов и выбракованные кругляки и рассчитали потери на угар.
— Что-то больно много, — заявил, почесав голову, дьяк.
— Чего тебе много? — меланхолично переспросил мастер.
— Отходу говорю много, обрезков в выбраковки!
— Нормально, — невозмутимо отвечал латыш. — Есть норма, мы уложились.
— Разоримся мы с тобой, — плаксиво протянул Гусев, — сколь убытку от твоей чеканки! Раньше-то, только на угар и все, а проволока вся на копейки да деньги шла, а теперь, что же?
— Ваши копейки — плохие деньги, моя монета — хорошие деньги! Они долго прослужат, а обрезки и тонкий кругляк снова пойдут на переплавку.
Каупуша вообще было трудно вывести из себя, к тому же эта сцена повторялась каждый раз, и он к ней привык. Дьяк тоже шумел только для порядка. Так уж между ними было заведено. Наконец все дела были улажены, мешочки с монетами сложены в сундуки и погружены на телеги. За воротами уже гарцевали на конях драгуны, присланные для караула. Дьяк приосанился и окинул взглядом служивых, выискивая глазами главного. Им оказался крепко сбитый молодой офицер в мекленбургском кафтане на коне серой масти. На шапке начального человека сиял золотой червонец, очевидно, пожалованный царем за храбрость.
— Здрав буди, Федор Семенович, — поклонился узнавший его дьяк.
— И тебе не хворать, Иван Евсеич, — отдал дань вежеству драгунский поручик. — Все ли готово?
— У нас все как заведено, в полном порядке! — с достоинством отвечал Гусев.
— Ну, коли так, с богом! — Кивнул в ответ Панин и обоз тронулся.
Дьяк в который раз пересчитал все вышедшие из монетного двора телеги и вскочил в последнюю, устроившись рядом с возницей. Драгуны разделились: половина скакала впереди монетного обоза, вторая следовала сзади. По правилам на каждую телегу должен был быть еще и вооруженный сторож от приказа, но вместо них на козлах сидели подьячие. Впрочем, разбоя в последнее время и впрямь стало меньше, а таких дураков, чтобы напасть на царских драгун и прежде не водилось. Гусев придирчиво осмотрел охрану и, не найдя изъяну, остался доволен. Оно конечно, дети боярские в прежние времена выглядели показистие в своих разноцветных кафтанах и изукрашенных бронях, но и нынешние одинаково одетые и вооруженные смотрелись грозно. У каждого драгуна, был изрядный палаш и кинжал на поясе, а у седла карабин в чехле. У начальных людей виднелись еще и пистолеты. С таким караулом можно было не опасаться, и дьяк спокойно вздохнул.
— Что, господин поручик, сами службу несете? — поинтересовался он у поравнявшегося с ним Панина, — давеча капрала посылали.