Как известно, стихотворение “Моя родословная” как бы
63
разделено на две части. Основная посвящена жесткой критике петровской эпохи в России именно с нравственных позиций. Пушкин подчеркивает, что даже Иван IV, известный своей жестокостью и своеволием (а для большинства современных читателей - символ тирании), считался с мнением предков поэта, и добавляет: “С Петром мой пращур не поладил И был за то повешен им (...) Не любит споров властелин”(III,262). Выходило, что реформатор, разрушая вековые основы государственности, оказался страшнее признанного тирана. Постскриптум, казалось, бы противоречил этому - он словно сошел со страниц романа “Арап Петра Великого”, - но его обособленность как раз и заставляет задуматься над характером его появления. Есть основание полагать, что постскриптум был дописан позже, когда пришлось оправдываться перед царем. Поэт отводил обвинение в политическом вольнодумстве, придавая ему вид личной обиды. К тому же были причины: Пушкин действительно подвергался нападкам литературных оппонентов, сотрудничавших с правительством. Не исключен мотив личной мести Булгарину и защиты достоинства предка. В любом случае “Моя родословная” по-новому ставила вопрос о взаимоотношении поэта и власти, их сотрудничестве на благо России. И царь ответил вполне определенно: “Что касается его стихов, то я нахожу в них много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера, и особенно его ума, будет лучше, если он не станет распространять их”(ХIV,247,443). Этот совет заставил Пушкина, в свою очередь, искать пути самостоятельного выхода к российскому читателю с тем, чтобы ознакомить его не только с художественной стороной своего творчества, но и с ясно выраженной гражданской позицией.
На этом, по существу, заканчиваются отдельные попытки поэта осмыслить личность реформатора и начинается целенаправленная работа в этом направлении. У Пушкина были все основания писать царю в июле 1831 года: “...Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями и в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю
64
взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина; могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III"(ХIV,256). Упоминание имени Карамзина говорит о многом. Прежде всего, оно отсылает к первой пушкинской статье, критикующей “Историю русского народа” Полевого: “...Чем полнее, чем искреннее отдал бы он справедливость Карамзину, чем смиреннее отозвался бы он о самом себе, тем охотнее были бы все готовы приветствовать его появление на поприще, ознаменованном бессмертным трудом его предшественника”(ХI,120). Пушкин определяет Карамзина - “первый наш историк и последний летописец” и далее, опираясь на эту мысль, развивает тему, которая вскоре станет основой его будущих исторических исследований: “...Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их употреблял как краски, но не полагал в них никакой существенной важности”(ХI,120-121). Таким образом, приступая к “Истории Петра”, Пушкин обладал и определенным методом и богатой историей обращения к предмету своего исследования. Это должно опровергнуть мнение того же Энгельгардта, что “...сквозь призму своего установившегося воззрения на Петра I Пушкин видел или думал, что видит, двойное лицо: гениального создателя государства и старый восточный тип “бича Божия”. Пушкин так и умер, не достигши синтеза, не изобразив историческою Петра” 138. Думается, исследователь, находясь под влиянием уже сформированного мифа о гениальном самодержце-реформаторе, совершил характерную ошибку, ставя перед поэтом сверхзадачу: убедиться в непреходящем величии Петра, в то время, как для Пушкина важным было другое - выяснить характер этого величия.
В оценке государственных усилий Петра и форм их проявления у поэта не было затруднений, так же, как не возникало у него сомнений, что поход Наполеона на Москву являлся безусловным злом и политической ошибкой, но был ли в Петре нравственный смысл сродни
65
наполеоновскому: “Хвала!...Он русскому народу Высокий жребий указал И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал”(II,216). В стихотворении “Герой”, написанном в конце 1830 года, Пушкин в заключительных строках прямо говорит: “...Оставь герою сердце... что же Он будет без него? Тиран...”(III,253). Политическая оценка не давала ответ на главный вопрос: как быть с “сердцем” Петра - с верным и единственным свидетельством достойного существования человека и общества? Пушкин не случайно вынес в эпиграф библейскую фразу “Что есть истина?”. Июльская революция во Франции и восстание в Варшаве в 1831 году поставили этот вопрос в ряд наиболее значимых для дальнейшей судьбы России, и Пушкин, воспользовавшись приглашением царя поступить на службу, сознательно выбрал труд, в котором предпринял попытку на основе подлинного исторического материала достоверно рассказать о нравственном, а значит истинном смысле царствования Петра.
66
Глава 4
Пушкин в работе над “Историей Петра”
Выразив желание заниматься “Историей Петра” и получив согласие царя, Пушкин приступил к осуществлению своего замысла. Н.Языков писал брату в конце 1831 года: “...Пушкин только и говорит, что о Петре, которого не взлюбляет. Он много, дескать, собрал и еще соберет новых сведений для своей истории, открыл, сообразил, осветил и проч.” 139. Сначала поэт вывозит личную библиотеку из Михайловского, которая долгое время была основным источником его исторического и литературного самообразования: “Примите, сударыня, мою искреннюю благодарность за ваши любезные хлопоты с моими книгами (...) велите спросить наших людей в Михайловском, нет ли там еще сундука, посланного в деревню вместе с ящиками моих книг (...), которых я не могу отыскать”(XV, 1), - пишет он в январе Осиповой. Настроение в это время у Пушкина бодрое. Он еще, кажется, не чувствует силы литературных противников, работающих на правительство: “...Если они чуть пошевельнутся, то Ф. Косичкин заварит такую кашу или паче кутью, что они ею подавятся”(ХV,2).
Поэт посылает письмо Блудову, который по службе был связан с государственным архивом, где Пушкин собирался работать: “...Буду ожидать приказания Вашего, дабы приступить к делу, мне порученному”(ХV,5). Но прежде разрешения начать исследования поэт получает от Бенкендорфа очередной выговор за публикацию в “Северных цветах” “Анчара” и отвечает ему убежденно, с некоторым вызовом: “...Я всегда твердо был уверен, что высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоен, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным: печатать с дозволения цензуры”(ХV,10). Надежда на разумное действие власти содержится и в его письме к Дмитриеву,
67
где поэт пишет о запрещении журнала “Европеец”, о котором он буквально на днях отзывался, в письме к его издателю Киреевскому, как о соединившем “дельность с заманчивостью”(ХV,9): “...Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники - или, по меньшей мере, клевета устыдится и будет изобличена”(ХV,12).
Отношение к “Европейцу” власть не изменила, но с поэтом она поступила иначе. Николаю и его ближайшему окружению удалось выработать особый стиль наказания подчиненных: незначительно поощряя человека, они ставили его в нелепое положение - нельзя отказаться от подарка, чтобы не прослыть неблагодарным, а приняв -не испытать унижение. В то время как Пушкин писал решительное письмо к Бенкендорфу, в котором поднимал вопрос о своих литературных правах, стремясь освободиться от мелочной опеки, еще не будучи официально уведомленным о начале службы и ожидая неприятностей от публикации “Анчара”, он получает в дар от власти многотомное “Полное собрание законов Российской империи” с сопроводительной запиской следующего содержания: “Шеф Жандармов (...) Генерал-Адъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов Российской Империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок Его Императорским Величеством”(ХV, 12). И никаких объяснений по какому поводу и в связи с чем оказана случайная “милость”? Вместо довольно резкого ответа Пушкин вынужден писать благодарственное письмо, в котором, конечно, уже не могла идти речь о “разных неудобствах” царской цензуры. Однако подарок царя как бы оставлял без последствий факт самовольной публикации “Анчара”. К тому же Пушкин мог по своему интерпретировать “загадочный” жест власти в нужном ему направлении: “...Драгоценный знак царского ко мне благоговения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда, и который будет ознаменован если не талантом, то, по крайней мере, усердием и добросовестностью (...) Ободренный благосклонностью