— Я делал это, только чтобы привлечь твое внимание, — признался я. — Можно я тебя еще раз поцелую?
Она кивнула, и я сделал это. Хуже не стало, я мог бы продолжать вечно, но наконец, не отрываясь от меня, Герцог сказала:
— Я вообще-то хочу хашбраунов.
И я открыл перед ней дверь «Вафельной».
Герцог нырнула мне под руку, и мы поужинали — в три часа утра.
Потом мы спрятались между огромными металлическими холодильниками, и лишь иногда к нам заходил Джей и рассказывал подробности об их с Кеуном неудачных попытках завязать с черлидерами беседу. Через какое-то время мы с Герцогом заснули вместе на красном кафельном полу на кухне «Вафельной»; ей подушкой служила моя рука, а мне — моя собственная куртка. В семь нас разбудили, и Кеун даже ненадолго нарушил собственное обещание ни за что не покидать черлидеров и отвез нас в «Герцога и Герцогиню». Оказалось, что тягач, принадлежащий «Вафельной», водил Алюминиевый, и он вытащил машину, я поставил ее на домкрат перед домом, чтобы ось не сломалась, а колесо закатил в гараж, после чего мы с Герцогом пошли к ней домой и открыли подарки, и я старался не показывать ее родителям, что она окончательно свела меня с ума, а потом приехали и мои родители, и я сказал им, что машина сломалась, когда я попытался отвезти Герцога домой, они на меня покричали, но не слишком долго, потому что ведь Рождество, а у них есть страховка, да и вообще это всего лишь машина… Вечером, когда черлидеры наконец уехали и все съели свой праздничный ужин, я позвал к себе Герцога, Джея и Кеуна. Они пришли, мы посмотрели еще два фильма про Джеймса Бонда и еще полночи вспоминали свои приключения. А потом легли спать — все четверо в спальных мешках, как всегда, — и ничего не изменилось, разве что я-то не заснул, и Герцог тоже, мы просто лежали и смотрели друг на друга, а потом, где-то в полпятого, встали и пошли в «Старбакс» — полтора километра по снегу — вдвоем. Я преодолел все трудности путаной французской системы заказов, по которой там работали, и получил латте с кофеином, в котором на тот момент страшно нуждался, после чего мы с Герцогом уселись рядышком в мягких фиолетовых креслах. Я растянулся в нем, уставший, как никогда, так, что даже улыбаться едва мог. Мы болтали о всякой ерунде, у Герцога это все еще весьма неплохо получалось, через какое-то время возникла пауза. Герцог посмотрела на меня сонными глазами и констатировала:
— Пока ничего не испортили.
— Боже, я тебя люблю, — признался я.
— О!..
— «О» в хорошем смысле?
— В самом лучшем.
Я поставил латте на столик. Счастье светилось в моих глазах.
Лорен Миракл
Покровитель свиней
Папе и прекрасному горному городку Бреварду в Северной Каролине, исполненному благодати
(глава первая)
Быть мной — фигово. Быть мной в эту якобы чудесную ночь, когда за окном моей спальни намело почти двухметровые сугробы якобы восхитительного снега — фигово вдвойне. Если учесть тот факт, что сегодня Рождество, получится втройне фигово. Прибавьте к этому страшную, опустошающую тоску по Джебу — и динь-динь-динь! Колокольчик на верхушке фигометра звонил изо всех сил.
Все слушали «Джингл беллз», а я — «Фигли беллз». Замечательно.
Ну и фиговый же ты пудинг, сказала я себе. Скорей бы пришли Дорри и Теган. Я не знала, что за штука фиговый пудинг, но полагала, что это такое блюдо, которое сиротливо стынет на краю стола, потому что никто не хочет его есть. Он — как я. Холодный и одинокий. И комковатый, наверное.
Гррр. Я терпеть не могла жалости к себе и поэтому позвонила Теган и Дорри и уговорила их прийти. Но они до сих пор не пришли, и удержаться от жалости к себе мне не удалось.
Потому что я ужасно скучала по Джебу.
Потому что мы расстались всего неделю назад, и эта открытая рана саднила. И я сама была виновата во всем.
Потому что я написала Джебу (жалобное?) электронное письмо, в котором просила его, пожалуйста, пожалуйста, встретиться со мной вчера в «Старбаксе» и поговорить. Но он не пришел. Даже не позвонил.
И потому что, прождав в «Старбаксе» почти два часа, я возненавидела себя и свою жизнь так сильно, что потопала через автостоянку к салону «У Супер-Сэма» и в слезах упросила парикмахершу обчекрыжить мне волосы и покрасить то, что останется, в розовый цвет. Она так и сделала. Если я решилась на волосяное самоубийство, ей-то до этого какое дело?
Конечно же мне было жалко себя: я была ощипанным розовым цыпленком с разбитым сердцем, и я себя ненавидела.