Рулевой тем временем пристраивал яхту в полукабельтове от пирса, чтобы встать на якорь для ночевки.
— Ну, что скажешь, Матвей? – оторвал Корунда от созерцания заката Пронькин.
— Не беспокойся, Марлен, – ответил Матвей Петрович.
— Все прибыли?
— Завтра прибывают генерал и азиат. Все остальные – по крайней мере, с нашей стороны – уже на месте.
— А-а… старая гвардия... Ну, девки, берегись!
Пронькин скосил глаза в сторону изнывающих от безделья нагих девиц у бассейна. Матвей Петрович повернул голову в том же направлении. Какое-то время оба с интересом рассматривали эту буколическую картину, достойную кисти Гогена. Почерневшая на солнце кожа девушек блестела, словно облитая отработанным моторным маслом.
Неподалеку от них вертелся молодой чернокожий официант. Время от времени он уносил пустую посуду и вскоре появлялся перед своими обнаженными клиентками вновь с наполненными разноцветными напитками бокалами. Судя по искоркам нет-нет да и проскакивающим в глубине его темных, как горький шоколад, глаз, парня больше интересовали прелести модельных мисс, впрочем, не замечавших его, подобно тому, как мы не замечаем уборщиц вокзальных туалетов, справляя малую нужду.
— Слушай, Матвей, а тебя не беспокоит, что Апута наплел про каких-то там шпионов, якобы прибывающих сюда из Америки? Или уже прибывших... Разведка, говорит, донесла! – спросил Пронькин.
— По-моему он был пьян...
— Ты его не знаешь, Матвей. А я с ним еще в студенческие времена, когда мой институт с «лумумбой», братался... На третьем курсе это было... Мы тогда его прозвали – ПроглотИт.
— ПроглОтит, – вежливо, чтобы не обидеть хозяина, поправил грамотный Матвей Петрович, аккуратно поставив ударение на втором слоге.
— Ты не умничай, Матвей – не проглОтит, а ПроглотИт! С ударением на последнем слоге. Въезжаешь, Матвей? Это нечто среднее между проглотом и троглодитом. Это позже его Бармалеем называть стали, когда заматерел.
— А-а... – понимающе-извиняющимся тоном протянул Матвей Петрович.
— Удивительно для негра. Все ж, наша водка, непривычный для них напиток. Но факт – никто с ним не мог тягаться. Плюгавый ведь такой с виду, а организм... В общем, бутылку водки засаживал легко. И еще всех девок с нашего курса, засранец, перепортил. Русских любил. У него и сейчас одна жена русская... Этих тёлок можно ему оставить, если хочет, – он кивнул в сторону разомлевших девушек. – Вот Гаврилыч с Нуруллой развлекутся, и можно оставлять.
— Думаешь, тёлки согласятся?
— Что за идиотские вопросы, Матвей. Во-первых, только свис-тни. А во-вторых, кто ж их будет спрашивать?
Они некоторое время наблюдали за слаженными действиями команды, подготавливающей судно к ночевке.
Каждый думал о своем...
Пронькин вспомнил, как у них в общаге впервые появился Апута. Блестящий, как начищенный ботинок. Был он плюгав, да и ростом не вышел, но, несмотря на эти недостатки, девкам нравился. Им всем без исключения было наплевать с высокой колокольни, какого цвета у него яйца. Самый главный козырь, устраняющий межрасовые предубеждения, был у него не в трусах, а в бумажнике. Девки сразу отметили финансовый потенциал посланца далекой дружественной страны, недавно стряхнувшей с себя остатки колониального гнета.
Именно Апута, сын вождя и потомок работорговцев, продававших когда-то собственных сородичей американским коллегам по бизнесу, заразил его, Марлена, своим мироощущением…
А вот размышления Матвея Петровича сегодня были не в пример примитивны – до такой степени, что он сам того испугался. Но вчерашние возлияния и сегодняшняя влажная жара вытеснили из его немного гудящей головы все посторонние мысли, кроме одной: еще с утра в воображении возник запотевший бокал пива с шапочкой пены на макушке, подозрительно похожей на чистые облачка, обычно изображаемые на картинках с ангелочками. Этот образ не отпускал его весь день, но случая осуществить мечту до сих пор так и не представилось.
Пронькин подозвал негра-официанта, все еще исподтишка пялящегося на голых баб и с видимой неохотой оторвавшегося от этого занятия, и приказал принести воду со льдом.
— Так что там с этими шпионами, выяснил? – спросил Пронькин, когда официант умчался исполнять поручение, справедливо рассудив: чем быстрее он его исполнит, тем скорее вернется обратно к объекту своего вожделения.
— Так, ерунда, – успокоил Матвей Петрович, – обычная шпиономания, параноидальный бред... Ну, неделю назад нью-йоркский агент этого малахольного Себаи якобы сообщил, что какой-то журналист из тамошней газеты в последнее время страдает повышенным интересом к их «свободной» республике... ну... Опубликовал даже пару статей об их прошлых делишках с наркомафией, о «серебряном» деле и даже о президенте. Сам понимаешь, этого вполне достаточно, чтобы его автоматически причислили к церэушникам. Этот придурок, Себаи, тут же всполошил президента – мол, надо готовиться к визиту и все такое... Другие подробности мне неизвестны. Ты это, Марлен, не обращай внимания, – успокоил он, – кто сейчас не работает на ЦРУ.
— Я боюсь, Матвей, не цэрэушников. Ты вот до седых яиц дожил, а все никак не поймешь – своих надо бояться!
— Не... ну...
— Что ты блеешь!? Ме да ме-е… Держи лучше контакт с местными. Если пронюхаешь, что где-то рядом наши трутся, тогда и решим… короче, сам понимаешь – Африка, ядовитые змеи, растения, насекомые – много опасностей человека подстерегает, –многозначительно протянул Проньин.
Глаза его загорелись каким-то потусторонним огнем, он посмотрел вдаль на потемневшие в стремительно наступивших сумерках волны.
— Ты представляешь, Матвей, что мы им всем покажем?! – сменил он тему. – Да такого никогда и нигде не было... Помяни мои слова, мы первопроходцы. Перевернем мир! Это начало новой эры.
— М-мм... – невнятно промычал Матвей Петрович, изрядно ошеломленный открывающимися перспективами, и по привычке пы-таясь прикинуть в денежном выражении, во сколько может обойтись и сколько впоследствии принесет обещанная начальником «новая эра».
А Пронькин продолжал, не обращая внимания на его мычание:
— Народу надоело глотать специально для него приготовленную жвачку! Все это подделка! Телевидение, кино – все выродилось! Народ алчет настоящей, неподдельной драмы. Зрелищ! Но настоящих, Матвей, настоящих зрелищ. Не какой-то там суррогат, не театральную постановку. Всё должно быть натуральным – кровь, раны, страдания, даже смерть. Как в античные времена в Риме. Средства массовой информации ждет новая жизнь. Что там футбол, хоккей – всё это туфта, лажа... А договорные продажные матчи? Разве это страсти?! Страсти только тогда могут быть натуральными, когда на карту поставлена жизнь! Кстати, заметь – мы никого не принуждаем, они добровольно рискуют своей жизнью.
— Не бесплатно же, – вставил Матвей Петрович.
— Шутишь?! Деньги! Всем нужны деньги – даже смертникам. А мы им платим нехилое бабло! Эти уроды столько и не стоят.
— Отморозки встречаются, да. А где их нет? – подтвердил Матвей Петрович.
— Ты думаешь, меня интересуют деньги? – раздувая ноздри, спросил Пронькин. – Не-ет... Я, Матвей, прежде всего, борюсь за идею. И я, знаешь, уверен – в конце концов мир снова придет к тому, что человек будет иметь право распоряжаться своей жизнью по своему же усмотрению. Смотри, в некоторых странах уже разрешена эвтаназия.
В этот момент вдалеке послышались громовые раскаты. Поначалу слабые, они с каждым мгновением неуклонно набирали силу, нарастали, постепенно переходя в рев, который стал осязаем кожей – из-за здания над бухтой, едва не касаясь крыши своими розовыми в лучах закатного солнца брюхами, вынырнули два истребителя.