За водкой в тот день мы так и не собрались. Прокофьев пожаловался на простуду и ушел в свою комнату пить чай и читать подшивку «Науки и жизни». Дорогов отправился проводить остаток выходного с женой и дочкой, Апакидзе и Алиев ушли в Дом офицеров: один играл на барабанах в любительском ансамбле, которым руководил любитель иностранщины Шувалов, второй был записан в шахматно-шашечный кружок. Горобец тоже вроде собирался съездить с женой и близнецами в Симферополь на индийский фильм, но перед этим мне довелось пересечься с ним в курилке.
Я с ходу спросил:
– Ты, надеюсь, согласен, что об этой ссоре не должен знать никто из начальства?
Горобец странно поглядел на меня. Мне стало неловко. Это было почти все равно что обвинять товарища в доносительстве.
– Это же в интересах нашего экипажа… – неубедительно, потупив взгляд, пояснил я.
– Не боись, Василий, – процедил Горобец. – От меня никто ничего не узнает. Я тебе одну вещь расскажу, вряд ли тебе кто-то говорил… – Он затянулся так глубоко, что сгорела сразу половина папиросы. – Мой папаня служил в УПА, была такая шайка головорезов, которая называла себя армией. Отец пошел туда сдуру, решил, что так он сможет помочь построить новую цветущую Украину без большевиков.
Я удивленно приподнял брови. Горобец улыбнулся, полузакрыв глаза.
– Папаня бежал из УПА через два месяца, не выдержала душа того, что приходилось видеть, слышать и тем более – делать. Сбежав, он оказался в НКВД. Там ему предложили вступить в особый отряд, который сплошь состоял из бывших бандеровцев. Они знали секретные тропы, знали схроны, знали особые сигналы и знаки, они должны были находить и уничтожать своих бывших побратимов. Больше года отец честно сражался в этом отряде, искореняя недоделанных нацистов. За кровавую службу ему не вручали наград, даже спасибо не сказали, насколько мне известно. Ему позволили уехать подальше, в Новосибирск. И там он работал токарем на «Сибсельмаше» до тех пор, пока рак не свел его в могилу.
Я кивнул, поиграл желваками, переваривая услышанное.
– И знаешь что? – Горобец ткнул толстым пальцем мне в грудь. – До самой смерти отец боялся… Боялся, что его подвиги рано или поздно припомнят… И что придут за ним те или другие. Вот такие страсти, Василий. Вот такие черти в нашем омуте. Поэтому, дружище, о нашем с Володькой споре я никому не скажу ни слова. Но если он вздумает воду мутить, то сам ему хребет сломаю. – Он поглядел на свои огромные руки, словно в первый раз увидел.
Я сделал вид, что меня такой ответ удовлетворил.
А в понедельник, как назло, Черников решил поэкспериментировать с отключением станции Дорогова и имитацией потери сигнала во время очередной танковой дуэли с экипажем Янсонса. Само собой, никого из нас не предупредил.
Наши инженеры разнообразили пейзаж «песочницы», набросав среди кратеров из ракушечника использованные опалубки, похожие на инопланетных роботов списанные бетономешалки, металлический лом и прочую ерунду, оставшуюся после строительства новых радиотелескопов. Получилась знатная свалка, по которой мы пробирались, словно слепые кроты, выискивая боевую машину соперников.
Я сразу понял, что с телевизионной системой что-то не то: кадры чересчур долго висели на экране, даже когда Дорогов по приказу командира повысил скорость передачи сигнала до предела.
Пустая деревянная катушка от семижильного кабеля как была прямо по курсу, так и осталась, хотя я осторожно двигал «Осу», стараясь обойти препятствие. На экране у Горобца дело было не лучше.
– Ну же, Володька, крути свою шарманку, – бормотал стрелок, покусывая ус.
– Сигнал пропадает, ничего не могу сделать, – сообщил тот. – Со всех сторон – глухо. Возможно, металлоконструкции экранируют нас. Надо выехать на открытое пространство, выровнять машину и попробовать перезапустить передатчик.
– Выросло энергопотребление на правом траке, – сообщил Алиев. – Мы на что-то наехали.
– Надеюсь, это был Янсонс, – сказал Апакидзе.
– Не надейся, этот засранец как пить дать на нас уже через прицел смотрит, – пробурчал Горобец. – Эй, командир, ты б приказал нашему крымчаку радио настроить. Пусть запишется в кружок юных техников, там мои сыновья его научат азам…
– Горобец! Что за «эй, командир»?! – взорвался вдруг Прокофьев. – Ты в армии или где? Встать!
Горобец нехотя поднялся, поглядел с высоты своего богатырского роста на Прокофьева. Расправил спортивный костюм, потом подпер бока кулачищами.
– Еще раз я такое услышу! – У командира побелели губы от бешенства. – Вылетишь из подразделения на второй космической скорости!
Стрелок криво усмехнулся.
– По-моему, Ваня, проблема возникла не у меня. – Он сел. – На Луне, видать, пасмурно. Земля за облаками.
По лицу Дорогова было видно, что он растерялся. Оператор антенны не мог понять, в чем причина сбоя, соответственно, не знал, как ее устранить. Скупыми и резкими движениями он крутил верньеры и щелкал тумблерами.
– У нас дифферент на нос! – воскликнул Алиев, да я и сам уже видел, что крен стал таким, будто мы въехали в кратер. Теперь попробуй выбраться по осыпающемуся склону.
– Вася, стопори движки! – раздраженно приказал Прокофьев. – Нечего вслепую тыкаться курам на смех!
Мой ответ тоже прозвучал резко, хотя у меня и в мыслях не было грубить.
– Я эту «песочницу» могу с закрытыми глазами объехать!
А Черников, злыдень, смотрел на нас, как на мазуриков, и черкал бесперечь в своем блокнотике. Прокофьев поглядел на него так, будто примерялся, как получше взять за шкирку и выкинуть из пункта управления.
– Ну давай, самоделкин! – Горобец повернул кресло к посту Дорогова. – Может, у тебя предохранители выбило или проводок какой-нибудь отпаялся?
Экран стрелка погас.
– Попадание, – констатировал Алиев. – Мы потеряли управление башней.
Ну, ясно. Янсонс и компания нас нашли!
Горобец хлопнул ладонями по подлокотникам и выматерился. Потом вскочил, бросил что-то невнятное вроде: «Мне здесь делать нечего!» – и вышел из зала, по дороге пихнув плечом Черникова. Прокофьев оставил этот демарш без комментариев, кинулся к бортинженеру.
– Идрис, что с остальными системами?
Мы лишились пушки, но пока жива силовая установка, движки и прочие системы, пока с танка идет телеметрия, игра еще не закончена.
– Дышат, – ответил тот.
– Дай всю энергию на передатчик, – попросил Дорогов. – Попробую перезапустить картинку. Определим хотя бы, где мы.
– Отставить! – Прокофьев переместился к моему пульту, хотя толку-то было от этих метаний… Если бы предполагалось, что командир должен бегать от поста к посту, то зачем было изобретать и сооружать командирский пульт? – Энергию на движки! Всю, что сможешь!
– Есть, – отозвался Алиев.
– Вася, выводи машину! – потребовал командир. – Малый назад и влево на двадцать градусов…
– Крен увеличивается, – констатировал я, глядя на датчик гироскопа. На экран можно было не смотреть, там до сих пор висел кадр с катушкой.
– Попробуй назад и вправо! – предложил Апакидзе. – Вправо на…
– Энергия падает, – сообщил Алиев. – Силовая повреждена… Передатчик поврежден…
– Переворот, – сказал я со вздохом. Стрелка в датчике положения зашкалила, вспыхнул красный светодиод. Приехали, в общем.
– Потеряли трак, – продолжил Алиев, – пробоина в левой скуле…
– Мы же подбиты, зачем Янсонс продолжает в нас лупить? – удивился Апакидзе.
– Латышский стрелок… – прошипел Дорогов.
– Глумится, гад, – добавил я.
– Совсем оборзел очкарик, – согласился Прокофьев.
И мне опять повезло: когда тренировка завершилась, я сразу отправился в буфет подправить нервишки стаканом молока и там столкнулся – с кем бы вы подумали? С Янсонсом!
Командир экипажа соперников был в благодушном настроении. Увидев меня, он победоносно блеснул очками и проговорил с нарочитым акцентом:
– Ми русски стрелять-убивать, пиф-паф, больно-больно!
Мы можем битый час рвать глотки, спорить, обсуждать, чем мы друг от друга отличаемся и кто из нас лучше – русские или украинцы, но появляется вот такой хлыщ в кругленьких очочках из прозападной республики и дает понять, что для него мы все одинаковы, все русские: и украинцы, и белорусы, и даже евреи-полукровки.