Чтобы еще больше не беспокоить маму, я вышла на балкон, плотно прикрыв дверь, закурила, набирая номер больницы, первой из списка, который всего через час пополнится номерами моргов и отделений полиции.
На часах было пять утра, мама пила успокоительные и раз за разом набирала номер Алинки. Моя пачка сигарет почти опустела, а телефон практически сел, я, вооружившись очередной чашкой кофе, начала обзванивать больницы, полицию и морги по второму кругу. Но в половину седьмого раздался звонок из тридцать восьмой клинической.
Быстрые сборы, машина, только начинавшиеся утренние пробки и белые стены приемного покоя. Медсестра ушла за врачом. Мама, совсем побледневшая, с красными от недосыпа глазами, опустилась на скамейку.
– Что-то совсем плохое случилось, – ее тихие слова были наполнены какой-то обреченностью, словно она уже подсознательно ждала подобной ситуации, знала, что она когда-нибудь произойдет.
– Еще ничего не известно, давай не будем накручивать себя.
– Если сразу не сказали, значит, ничего хорошего можно не ждать.
– Мам… – но договорить я не успела, вернулась медсестра, а за ней в помещение вошел врач.
С первых же его слов о том, что Алинка сейчас находится в операционной, маме стало совсем плохо и медсестра увела ее в кабинет.
– Ольга Владимировна, я не хотел говорить при вашей маме, но помимо переломов и сотрясения есть еще один момент.
– Изнасиловали?
– Нет, ваша сестра была беременна. Сохранить уже было нельзя. Ее почистили, кровотечение остановили и сейчас хирурги пытаются собрать ее левую ногу.
– Когда ее можно будет увидеть? – произнесла, сглотнув подступивший к горлу ком.
– Не раньше завтрашнего утра, возможно, и позже. Все будет зависеть, оттого, как быстро стабилизируется ее состояние.
– Понятно. Спасибо большое.
И еще, мы обязаны сообщить в полицию, так как травмы небытовые. Вы можете это сделать самостоятельно прямо сейчас. Первичное заключение вам выдадут.
– Благодарю.
Последующие сутки как во сне, плохом сне. Мать на таблетках, вроде в сознании, а вроде нет. Я почти не спала, каждую минуту ожидая звонка из больницы. Когда позвонили и сообщили, что Алинка пришла в себя, мне казалось я, впервые сделала настоящий вдох за эти сутки. Заглянула в комнату мамы, она спала, отвернувшись к стене, прикрыв дверь, набросила на плечи куртку и прихватив ключи от машины, выскользнула из квартиры.
– Когда я вошла в палату, то на секунду мне показалось, что на кровати лежит совсем не Алинка, а какая-то поломанная, испуганная, хрупкая девочка, подросток. Но ошибки не было, это была моя сестра.
– Меня ненадолго пустили, – произнесла ровно, стараясь скрыть настоящие эмоции и пододвинув единственный стул к кровати, села.
– Оль, – ее тихий голос больше похожий на скулеж брошенного щенка отразился от стен, болезненно ударяя по моим расшатанным нервам. Мой глубокий вдох и слезы потекли по ее щекам. – Оль…
– Кто? – спросила, уже читая ответ по ее глазам. Догадываясь. Она всхлипнула громче. – Суханов? – кивок, слабый, неуверенный, опасливый, но утвердительный.
– Полиция приходила, но я ничего им не сказала. Оль они ничего ему не сделают, не смогут. У него дядя… он в полиции… – и она, недоговорив, заплакала сильней, – он их всех купит. Понимаешь? – Глупая дурочка, я понимала и знала гораздо больше, чем она и дело было там не только в дяде при погонах и деньгах, там такие знакомства за плечами, что даже соваться не стоит. Сунешься правду, справедливость отстаивать и если найдут тебя после этого, то уже только по частям в пакетах.
–Беременна от него была? – и снова кивок. – Изнасиловал? – отрицательно замотала головой и рефлекторно положила здоровую руку на свой живот.
– Он не в себе был…
– Обгашеный?
– Да. Я таким его никогда не видела, Оль. Будто не он, другой человек, это так страшно. – Мне хотелось сказать ей многое, и про то, что дура и что я предупреждала, но ей это было сейчас не нужно.
– Тебе что-нибудь привезти?
– Зарядку для телефона.
– Хорошо. Неуверенна, что меня еще раз к тебе пустят, но я передам через пост медсестер, – поднялась, собираясь уходить.
– Как мама?
– На таблетках, – я уже была возле двери, когда, наконец, прозвучали правильные слова.
– Оль, прости меня, – прозвучали тихо, обреченно, с сожалением. Обернулась, встречаясь с ней взглядом, кивнула.