Следы на снегу были свежими. Не оленьи, не заячьи. Рваные, глубокие, с проплешинами, где когти царапали лёд. Юта присела на корточки, провела пальцем по краю вмятины. Тёплые. Значит, зверь прошёл меньше двух ударов сердца назад. И он хромал.
Дыхание Юты сбилось. Она знала этот след. Бабушка не раз чертила его на земле обугленной палкой: широкая лапа, когти расставлены веером, шаг неровный, будто зверь волочит за собой что-то тяжёлое. Сырхун. Инейный Рот. Она никогда не видела его живым — только в рассказах охотников, вернувшихся с подмороженными ушами и пустыми глазами. Говорили, он приходит не ради мяса, а ради слабости. Взламывает яранги, крадёт запасы, а если найдёт раненого — добивает без спешки, выжидая, пока тот сам перестанет дышать. Шкуру Сырхуна носят только те, кто пережил встречу. И те молчат о том, как именно выжили.
Бабушка учила: «Если тропа ведёт в сторону торосов, не иди. Там ходит то, что забыло, как умирать». Но Юта уже сделала шаг. Потом ещё один. Лук лёг на ладонь, как продолжение руки. Тундра молчала. И от этой тишины мурашки бежали по спине быстрее, чем от сорокаградусного мороза.
Она замерла на третьем шаге. В ушах зашумело — то ли ветер поднялся, то ли кровь прилила к вискам. Юта посмотрела на следы, уходящие в сторону торосов — туда, где лёд громоздился на лёд, образуя лабиринт теней и трещин. А потом перевела взгляд на другую тропу — пологую, ведущую вниз, к ложбине, которую в их стойбище называли Нижним лесом.
Она хотела быть охотником. Но не сегодня. И не так.
— Не готова умирать, — прошептала она себе под нос, и это признание было горьким, как корень багульника. — Ещё не готова.
Она развернулась и зашагала прочь от следов Сырхуна, стараясь не думать о том, что он, возможно, крадётся где-то рядом, чует её запах, лениво щурится и решает: догонять или нет. Но Сырхун не появился. Тундра держала своё молчание, и Юта постепенно расслабила плечи, опустила лук.
Нижний лес начинался неожиданно — не стеной, не заслоном, а так, будто земля вдруг выдохнула и выпустила из себя корявые пальцы деревьев. Лесом это место можно было назвать только с большой натяжкой. Деревья здесь не росли вверх — они стлались по земле, прижатые тысячей зим, сломанные ветрами, которые дули с океана без остановки. Стволы искривлённые, скрученные в спирали, кора ободрана до светлой, почти белой древесины, кое-где повисла лохмотьями. Многие стволы лежали на боку, но продолжали жить — от них отходили тонкие, чахлые ветки, тянущиеся к небу, как пальцы утопающих.
Юта любила это место. Здесь снег был глубже, чем в тундре, но мягче — он набивался между стволов, образуя пушистые подушки, из которых торчали прошлогодние листья и сухие травинки. Воздух пах иначе — не железом и солью, а прелью, грибами, чем-то тёплым и забытым. Бабушка говорила, что Нижний лес — это граница между миром живых и миром тех, кто ещё не решил, умирать им или нет. Юта не совсем понимала, что это значит, но каждый раз, заходя сюда, чувствовала странное спокойствие. Будто лес говорил ей: «Ты здесь своя».
Она прошла между двух скрюченных стволов, перешагнула через упавшую ветку, на которой висела седая борода лишайника. Под ногами хрустнуло — не снег, а мелкие сухие веточки, которые прятались под снежной подушкой. Юта присела, провела рукой по стволу ближайшей лиственницы. Труха. Ствол был мягким, как печёная репа, и под пальцами легко крошился. Она отломила кусок — внутри чернота, прелость, но на срезе — тонкое кольцо живой древесины. Дерево умирало, но не сдавалось.
Где-то в глубине леса зашуршало.
Юта насторожилась, положила руку на лук, но тут же расслабилась, узнав звук. Из-под коряги выскочил маленький зверёк — тёмный, быстрый, с пушистым хвостом, который был длиннее всего тела. Сирки. Лесные белки, только без кисточек на ушах и с более тёмной шкуркой. Местные называли их «тени деревьев», потому что они умели замирать так, что становились неотличимы от веток.
Сирки был один. Он пробежал по стволу, перепрыгнул на другой, замер, глядя на Юту чёрными бусинками глаз. Потом чихнул (или чирикнул — звук был смешным, похожим на кашель старого деда) и юркнул в дупло, которое виднелось в трухлявом стволе.
Юта улыбнулась. Сирки были безобидными — питались корой, почками и иногда мелкими жучками, которых находили под корой. Их не ловили, потому что шкурка тонкая, а мясо горькое. Они просто жили своей жизнью в этом лесу, где всё было сломано, но не мертво.