Она пошла дальше, пригибаясь под низкими ветками. Снег скрипел, но негромко — ветки приглушали звук. Юта заметила ещё одного сирки, потом третьего — они играли в пятнашки, перепрыгивая с ветки на ветку, и один из них сорвался, упал в сугроб, выбрался отряхиваясь, и тут же полез обратно. Юта тихо рассмеялась — так смеются, когда никто не видит, и смех этот не нужно прятать за маской взрослой серьёзности.
Ей было шестнадцать зим. Скоро семнадцать. Волосы — светлые, почти белые, как иней на утренних травах, — выбились из-под малахая и упали на лицо. Бабушка говорила, что такие волосы — знак. «Снег любит тебя, внучка, — говорила она. — Он целует тебя в макушку, когда ты спишь. Потому что ты своя для него. Не как мы, грешные». Юта не знала, правда ли снег её любит, но сама она любила мороз. Любила, как он пощипывает щёки, как заставляет дышать глубже, как превращает выдох в белое облачко. В тёплой яранге ей иногда становилось душно, и она выходила наружу — постоять, подышать, посмотреть на звёзды, которые в мороз казались ближе и ярче.
Здесь, в Нижнем лесу, мороз был мягче, но всё равно бодрил.
Юта остановилась у старой лиственницы, которая росла из земли под таким углом, будто собиралась уползти куда-то. На её стволе, на высоте пояса, была зарубка — старый знак, который она оставила два года назад. Тогда она впервые пришла сюда одна, без бабушки, без брата. Хотела проверить: не заблудится ли, сможет ли найти дорогу назад. Зарубка была кривой, сделанной наспех, но она её узнала. Юта провела пальцем по старой ране дерева — зарубка затянулась корой, стала почти незаметной. Но она помнила.
Она достала нож и сделала новую зарубку — чуть выше, ровнее. Свой путь надо отмечать. Даже если ты не собираешься забывать.
Сирки за её спиной вдруг замолчали. Все разом.
Юта замерла. Тишина стала другой — не спокойной лесной, а настороженной, выжидающей. Она медленно повернулась, положив руку на лук. Никого. Только стволы, снег, труха.
Но зверьки знали. Они всегда знают первыми.
Юта прислушалась к своему внутреннему голосу — тому, который бабушка называла «шепотом предков». Он молчал. Или говорил слишком тихо, чтобы разобрать. Но ноги уже сами делали шаг назад, потом другой.
Она не побежала — бег привлекает внимание. Она отступала медленно, спиной к стволу, не сводя глаз с тени между двумя корягами. Там, в глубине, что-то шевельнулось. Не сирки — слишком крупно. И не ветка упала — звук был глухой, тяжёлый.
Юта выдохнула, перехватила лук поудобнее. Стрела легла на тетиву почти беззвучно.
— Покажись, — прошептала она. — Если ты дух — покажись. Если зверь — уходи. Я не хочу тебя убивать.
Тень не ответила. Но и не вышла.
Юта ждала. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали — тренировки брата не прошли даром. Она считала удары: один, два, три, четыре, пять. Ничего.
Потом тень дрогнула и… растаяла. Или ушла. Или просто перестала быть тенью, растворилась в переплетении веток и сумерек.
Сирки зачирикали снова — сначала один, потом другой, потом третий. Лес вернул свой голос.
Юта медленно опустила лук. Ноги подкашивались, но она заставила себя стоять прямо. Потом повернулась и пошла обратно к стойбищу, не оглядываясь. Она не знала, что это было — дух, зверь, игра света. Но знала одно: Нижний лес сегодня отпустил её. А мог бы и не отпустить.
Она вышла на открытое пространство, и ветер снова пах железом — далёким, почти забытым. Следы Сырхуна уже замело, и только камень с волчьим клыком смотрел на неё чёрным знаком.
Юта перешагнула границу «своего» и выдохнула.
— Жива, — сказала она вслух, и это слово прозвучало как клятва.
Дома её ждала бабушка. И, возможно, ответы на вопросы, которые она боялась задать. Но это будет позже. А сейчас — просто идти по снегу, который хрустит под ногами, и знать, что ты сделала правильный выбор. Не тот, о котором мечтала. А тот, который позволит мечтать дальше.
Юта шла к стойбищу крадучись, хотя вокруг никого не было — только снег, ветер и далёкие звёзды, которые уже начали проступать на бледном небе. Она свернула за ярангу старейшины, пригнулась, пробежала мимо склада с рыбой, потом юркнула в узкий проход между двумя жилищами — там, где обычно никто не ходил, потому что снег наметало по пояс. Здесь она остановилась, отдышалась и достала лук.
Короткий, тугой, самодельный. Она вырезала его тайком от всех прошлой весной из ствола молодой лиственницы, которую нашла в Нижнем лесу. Дерево там росло кривое, но смолистое, упругое — бабушка когда-то говорила, что из такого получаются лучшие луки, потому что духи леса успевают вдохнуть в каждую ветку свой норов. Юта выскабливала древесину костяным ножом по ночам, когда бабушка и брат спали. Тетиву свила из оленьих жил, вываривала их в тюленьем жиру, чтобы не дубели на морозе. На рукоять намотала полоску старой кожи, чтобы ладонь не скользила.