Это было её оружие. Её тайна. Её доказательство.
Брат не знал о луке. И не должен был узнать — по крайней мере, до того дня, когда она сама не покажет его, стоя над поверженным зверем. Тулук был против того, чтобы Юта даже смотрела в сторону охотничьих троп. «Твоё место — рядом с бабушкой, — говорил он. — Шкуры, травы, песни. Не лезь туда, где пахнет кровью». Он говорил это без злости, даже с какой-то глухой, неловкой заботой, от которой Юте становилось одновременно тепло и тошно. Тепло — потому что брат её любил. Тошно — потому что он не видел в ней ничего, кроме младшей сестры, которую надо оберегать.
Но Юта верила: когда она пройдёт испытание, когда принесёт коготь росомахи или, может быть, даже шкуру Сырхуна — тогда брату придётся признать её. Не сразу, не легко, но придётся. Потому что охотник не может отвернуться от другого охотника. Даже если этот другой — его сестра.
Она закопала лук в снег у дальней стены яранги, присыпала сверху сухой травой, которую держала для этого на всякий случай, и привалила камнем. Потом отряхнула кухлянку, поправила малахай, сделала глубокий вдох — и шагнула к входу.
Внутри было тепло. Слишком тепло для того, кто только что провёл несколько часов на морозе, и Юта на мгновение зажмурилась от перепада. Очаг догорал, угли ещё светились красным, отбрасывая на стены яранги длинные, колеблющиеся тени. В углах было темно, и только на пологах, где спали, мерцал слабый отсвет.
Юта надеялась, что все уже спят. Она тихонько стянула торбаса, поставила их у входа, повесила малахай на колышек. Кухлянку решила не снимать — под ней было тепло, а раздеваться в темноте не хотелось, слишком устала.
— Ты поздно.
Голос брата прозвучал из темноты так неожиданно, что Юта вздрогнула. Она повернулась на звук и увидела Тулука — он сидел на полу у самого очага, поджав под себя ноги, и гладил Когтя. Волк лежал рядом, положив голову на лапы, и лениво поводил ушами. А чуть поодаль, свернувшись огромным клубком, дремала Халым — ездовая собака Тулука, которую в стойбище называли просто «Конь» за её размеры.
Халым была непохожа на Когтя. Коготь — волк, поджарый, жилистый, с острой мордой и белыми глазами. Халым же была собакой — настоящей, огромной, из породы, которую Кынна вывели много зим назад, скрещивая лесных волков с приблудными псами с юга. Она была ростом с небольшого оленя, широкая в груди, с густой, как у медведя, шерстью цвета старого серебра. Лапы — как брёвна, морда — добрая, но с хитринкой в глазах. Халым была лучшей ездовой в стойбище — быстрее ветра, как говорили охотники. На ней Тулук уходил на дальние тропы, когда Коготь уставал бежать. Юта до сих пор восхищалась братом — мало кто умел держать двух таких зверей, волка и собаку, чтобы они не грызлись, не ревновали, а работали как единая стая. Тулук умел.
Халым была не просто ездовой — она была разведчицей. Тулук часто отпускал её одну в тундру, и собака уходила на несколько дней, возвращаясь с вываленным в снегу боком и довольным, прищуренным взглядом. Она прочёсывала те места, куда охотники не добирались, — далёкие торосы, низины за Мёртвым озером, каменные россыпи у подножия Лысой горы. Иногда Халым возвращалась не одна. За ней, держась на почтительном расстоянии, трусили дикие волки — осторожные, тощие, с горящими в темноте глазами. Они не подходили близко, но шли по следу, принюхивались, запоминали запах стойбища. А однажды Халым привела целую стаю — семь хвостов, семь пар ушей, семь пар глаз, которые светились в сумерках жёлтым огнём. Тулук тогда вышел к ним с пустыми руками, сел на снег и один из них, старый, с рваным ухом, шагнул вперёд, лёг на брюхо и ткнулся носом в торбас Тулука. С тех пор стая держалась поблизости, не трогая людей, а иногда и помогая — отгоняя росомах и чужих охотников, которые забредали на земли Кынна.
Юта обожала Халым с детства. Когда она была маленькой, бабушка боялась подпускать её к огромной собаке — вдруг укусит, вдруг опрокинет, не рассчитав силы. Но Халым сама приходила к Юте, ложилась рядом, подставляла тёплый бок и тихонько урчала, как кот, когда девочка чесала её за ухом. А когда Юта подросла, они играли в снегу — Юта пряталась за сугробом, а Халым, притворяясь, что не видит, кружила вокруг, а потом резко бросалась, сбивала Юту с ног и лизала лицо шершавым языком. От этого языка пахло вяленой рыбой и чем-то диким, звериным, но Юта смеялась и обнимала собачью шею, утопая в густой, пахнущей дымом шерсти.