Сегодня, войдя в ярангу и увидев Халым, свернувшуюся у очага, Юта почувствовала, как что-то тёплое разлилось в груди. Собака приоткрыла один глаз, узнала её и лениво вильнула хвостом — раз, другой, третий. Пол под ним задрожал. Юта улыбнулась и, раздеваясь, прошептала:
— Здравствуй, Халым. Ты вернулась.
Собака чихнула, будто говоря: «Куда ж я денусь». И снова закрыла глаза, продолжая греть кости у догорающих углей.
— Я не так уж поздно, — ответила Юта, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы все уже легли?
— Не все. — Тулук кивнул куда-то в сторону полога бабушки. — Твоя бабушка ворожит. Сказала, что когда ты вернёшься, передать тебе привет.
— Какой привет? — Юта насторожилась.
Тулук усмехнулся — редкость для него, обычно он был серьёзен, как лёд.
— Сказала: «Как минимум подзатыльник. Как максимум — неделя без сладкой лепёшки».
— За что? — возмутилась Юта, хотя внутри кольнула вина. — Я с Нугрой была! Мы рыбачили, потом уху варили, я с её младшими братьями играла, они такие забавные, ты бы видел… Младший всё пытался меня за косу дёрнуть, а старший научился силки ставить на сирки, представляешь? Ему всего шесть, а он уже…
— Юта. — Тулук поднял руку, останавливая поток слов. — Я тебя не судья. Но бабушка волнуется. Ты ушла утром, вернулась, когда уже звёзды вылезли. Она думала, тебя Сырхун утащил.
— Сырхун? — Юта почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Откуда она знает про Сырхуна?
— Она шаманка. Она много чего знает. — Тулук погладил Когтя, и тот довольно заурчал, закрывая глаза. — Короче, завтра у тебя какие-то дела. Важные. Она не сказала какие, но велела, чтобы ты выспалась.
Юта закатила глаза, хотя в темноте брат этого не видел.
— У меня всегда много сил, — сказала она, проходя к своему пологу. — Я не маленькая.
— Знаю. — В голосе Тулука прозвучало что-то странное — то ли усталость, то ли… нежность? — Но бабушку слушай. Она плохого не посоветует.
Юта уже хотела забраться в свою постель, как вдруг остановилась, повернулась к брату.
— Тулук?
— Мм?
— А ты… ты когда-нибудь верил, что я могу стать охотницей?
Тишина затянулась. Коготь открыл один глаз, посмотрел на Юту, потом снова закрыл. Халым заворочалась во сне, лязгнула зубами — наверное, кого-то догоняла в собачьем сне.
— Я верю, что ты можешь многое, — наконец сказал Тулук. — Но не всё, что можно, — нужно.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Он поднялся, потянулся, хрустнув позвонками. Подошёл к Юте, положил тяжёлую руку ей на плечо. Пальцы у него были тёплые, мозолистые, пахли волком и дымом.
— Спи, — сказал он. — Завтра бабушка тебя надерёт за то, что рыбачила без спроса. А я буду сидеть и делать вид, что меня это не касается.
— Трус, — усмехнулась Юта.
— Дальновидный, — поправил брат и ушёл на свою половину, забрав с собой Когтя.
Халым осталась лежать у очага — она любила тепло и могла спать на одном месте до утра, не шевелясь.
Юта забралась под шкуры, свернулась калачиком. Шерсть пахла дымом и чем-то родным, давним. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но перед глазами всё стояли следы Сырхуна, а потом — тень в Нижнем лесу, которая смотрела на неё и не выходила.
Кто ты? — хотела спросить Юта, но не спросила. Заснула, не дождавшись ответа.
А где-то в соседней половине яранги бабушка сидела в темноте, перебирала костяные подвески и слушала, как дышат духи. Ей тоже не спалось. Она знала, что завтра предстоит разговор. Тяжёлый. Такой, после которого девочка, которую она вырастила, может перестать быть просто девочкой.
— Кылы, помоги, — прошептала бабушка в пустоту.
Пустота не ответила. Но подвески на её поясе чуть слышно звякнули — одна о другую. Это был знак. Какой — бабушка решила узнать.
Бабушка выдохнула, отложила подвески и закрыла глаза. Тишина в яранге стала другой — не пустой, а наполненной, будто кто-то невидимый вошёл и сел напротив, дыша в такт. Она начала напевать — сначала тихо, почти беззвучно, одними губами. Песня была старой, древнее, чем камни под вечной мерзлотой. В ней не было слов — только звуки: низкое гудение, переходящее в свист, потом в треск, похожий на ломающийся лёд. Бабушка знала: так говорят духи на своём языке, когда не хотят, чтобы люди понимали. Но она понимала. Она должна была.
Пальцы её сами потянулись к поясу, к костяным подвескам. Она взяла их в обе руки и начала звякать — негромко, в такт песне. Кость о кость. Клык о клык. Звук был сухим, чётким, как шаги по насту. Подвески отвечали, и в их звоне бабушка слышала голоса — не свои, чужие. Голоса тех, кто живёт за гранью.