Она открыла глаза. Яранга исчезла. Вместо неё — серый, стелющийся туман, в котором не было ни верха, ни низа. Бабушка стояла на чём-то зыбком, как студень, и смотрела вперёд. Там, в тумане, мелькали тени. Три тени. Три зверька — маленьких, юрких, с длинными хвостами и острыми мордочками. Горностаи. Нет, не просто зверьки — духи. Они носились по кругу, взвизгивали, кусали друг друга за хвосты, и от их бега туман расступался, открывая то одно, то другое.
Бабушка следила за ними, не моргая. Горностаи — вестники перемен. Если бегут по солнцу — к добру, если против — к беде. Эти бежали как попало, петляли, сталкивались лбами. Значит, перемены будут сумбурными. Исход — неясным.
Вдруг один из горностаев остановился, встал на задние лапки, посмотрел на бабушку. Глаза у него были не звериные — глубокие, чёрные, как прорубь. Бабушка шагнула к нему, и мир перевернулся.
Видение нахлынуло волной — тяжёлой, холодной, солёной, как вода Ледяного моря. Бабушка увидела стойбище Ых-Хар, но не таким, каким знала. Яранги стояли те же, но между ними бегали люди с горящими головнями. Кто-то кричал, кто-то плакал. В центре, на месте площади для собраний, горел костёр — неестественно высокий, лижущий небо. А у костра стояла Юта.
Она была старше, чем сейчас — может, на год, может, на два. Лицо её заострилось, волосы растрепались, на щеке красовалась полоса сажи. Она не плакала. Она смотрела прямо перед собой, и в руке её был не лук — копьё. Длинное, с костяным наконечником, раскрашенным охрой. Рядом с Ютой стоял Тулук. Он был ранен — плечо перевязано шкурой, на которой проступала кровь. Но он не падал. Он сжимал плечо сестры, и они смотрели в одну сторону — туда, где из темноты выступали фигуры.
Бабушка попыталась разглядеть их, но видение задрожало, распалось на куски. Она упала на колени — прямо в туман, который теперь стал плотным, как шкура. Достала из-за пазухи мешочек с ритуальными камнями — гладкими, отполированными вечной мерзлотой, каждый размером с фалангу пальца. На каждом был вырезан знак: волк, рыба, огонь, лёд, человек.
Бабушка высыпала камни на пол — на тот самый, который в яранге был земляным, а здесь, в видении, казался бездонным. Камни упали, подпрыгнули, замерли.
Она посмотрела и ахнула.
Камень Юты — маленький, с вырезанной косой — лежал вплотную к камню Тулука, большому, с вырезанным волчьим клыком. Почти соприкасались. Значит, близко. Значит, вместе. Но камень самой бабушки — с трещиной, которую она не решалась зашлифовать, — валялся далеко, у самого края невидимого круга. Отделён. Не с ними.
— Так вот как, — прошептала бабушка. — Меня там не будет.
Она вытряхнула ещё камни — тех, что поменьше, с символами богов. Камни покатились, закружились, и бабушка с ужасом увидела: два из них, самый большой — Хладен (ледяная крошка в сердце камня) и самый светлый — Кылы (с прожилкой, похожей на шерсть), окружили камень Юты. Не с двух сторон — со всех. Будто взяли в кольцо.
— Что ты наделала, внучка? — спросила бабушка вслух, но ответа не получила.
Она взяла бубен. Бубен висел на стене, но в видении он оказался у неё в руках — тяжёлый, тёплый, живой. Кожа на нём была натянута туго, и когда бабушка ударила первый раз, звук пошёл не наружу, а внутрь, в самое нутро, заставив камни подпрыгнуть.
Она затанцевала.
Это был не танец в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. Бабушка не кружилась и не взмахивала руками. Она двигалась так, будто её тело стало тростинкой на ветру, будто кто-то невидимый дёргал за ниточки, привязанные к её суставам. Ноги ступали коротко, дробно, бубен то взлетал к потолку, то падал к полу, и каждый удар был ударом по границе между мирами. Подвески звенели в бешеном ритме, и бабушка пела — уже не шёпотом, а в полный голос, хрипло, надрывно, как чайка над мёртвой рыбой.
Видение пришло — не кусками, а цельной картиной.
Юта стояла рядом с братом на льду. Не на обычном — на том, что трещал и расходился под ногами. Вокруг них, на безопасном расстоянии, толпились люди — одни с ножами, другие с камнями. Лица искажены, рты раскрыты в крике. Бабушка не слышала слов, но читала по губам: «Изгнать!», «Оставить!», «Она принесёт беду!»
Но были и другие — те, кто закрывал Юту спинами. Не много. Горстка. Среди них — Нугра, почему-то без косы, с обрезанными волосами, и маленькие братья, прижавшиеся к её ногам. И Хосей, старый охотник, сжимающий копьё.
А потом картина сменилась.
Юта шла по тундре одна. Вокруг неё — волки. Много волков. И впереди, чуть покачиваясь, будто плыла по снегу, шла огромная белая волчица — Кылы. Они двигались к горам, которых бабушка не знала, — чёрным, острым, уходящим в небо, как клыки. И оттуда, из-за гор, выходили две фигуры.