Девушки.
Первая — с чёрными, как сажа, волосами, заплетёнными в тугую косу. Одежда на ней была не из шкур, а из какой-то гладкой, блестящей ткани — такого Кынна не носили. На поясе — нож с рукоятью из кости, но странной, белой, с синими прожилками. Девушка шла уверенно, не оглядываясь, и бабушка вдруг поняла: она сбежала откуда-то. От людей, от дома, от судьбы. И теперь ищет новую.
Вторая — моложе, с лицом, скрытым капюшоном из меха росомахи. Шла тихо, почти не касаясь снега, и за ней тянулся шлейф запаха — трав, дыма, чего-то сладкого и горького одновременно. Бабушка принюхалась — это пахла шаманская сила. Но не такая, как у Кынна. Другая. Чужая. И в то же время — родная.
Обе девушки шли к Юте. И волки расступались перед ними, пропуская в круг.
Видение лопнуло, как пузырь на воде.
Бабушка стояла на коленях посреди яранги, тяжело дыша, бубен выпал из ослабевших рук. Подвески на поясе ещё звенели, но затихали. Камни лежали на полу — Юта, Тулук, она сама, боги. Всё на своих местах.
Она подняла голову к дымовому отверстию. Звёзды уже гасли — близился рассвет.
— Две, — прошептала бабушка. — Две чужие. И одна наша. И все трое — в одной упряжке.
Она не знала, что это значит. Но знала: завтра она расскажет Юте не всё. Только то, что та должна услышать сейчас. Остальное — потом. Когда придёт время.
А время уже стояло у порога, отряхивая снег с торбасов.
Бабушка долго сидела на коленях посреди яранги, глядя на камни, которые уже не двигались. Бубен молчал, подвески затихли. Только дыхание духов ещё витало в воздухе — невидимое, холодное, как выдох мёртвого зверя. Она знала: то, что она увидела, не обманывает. Видения не лгут. Лгут люди, которые их толкуют. Но она толковала честно — себе, внучке, предкам.
Юту ждал трудный путь. Трудный и одинокий. И бабушка чувствовала: она не пройдёт этот путь вместе с ней. Не потому, что умрёт завтра или послезавтра — сроки духи не назвали. А потому, что между ними уже пролегла трещина. Та самая, которую она видела на своём камне. Юта уходила в сторону, куда старые шаманки следовать не могут. Не имеют права. Или не хватит сил.
— Эх, внучка, — прошептала бабушка в темноту. — Зачем ты выбрала такую судьбу? Или не ты выбирала?
Она помнила тот день, когда поняла, что Юте не будет легко. Тот день наступил раньше, чем девочка научилась говорить. Даже раньше, чем она сделала первый шаг по снегу.
Смерть приходит не одна.
Отец Юты и Тулука был крепким охотником — ширококостным, молчаливым, с руками, которые могли задушить волка голыми пальцами. Он учил сына читать следы, различать ветра, слушать тишину. А маленькая Юта, которой тогда едва минуло четыре зимы, всё время путалась под ногами, хватала отца за торбас, кричала: «Я тоже!». Отец смеялся, сажал её на плечо, и она ехала верхом, счастливая, растрёпанная, сжимая его голову маленькими ручонками.
Мать улыбалась, глядя на них. Она была тихой, светловолосой, с глазами цвета морошки. Она не была шаманкой — только ученицей, знахаркой, которая собирала травы и заговаривала боль. Но её песни были такими тёплыми, что в яранге никогда не чувствовалось холода. Даже в самую лютую стужу.
А потом пришёл обвал.
Мать ушла с другими женщинами в распадок за морошкой — там, где склоны гор были пологими, а ягодные поля простирались на несколько переходов. Это было неопасное место, хоженное-перехоженное сотни раз. Но в тот год снег лёг рано и тяжело. И кто-то — может, духи, может, просто неудачный крик — разбудил лавину.
Она скатилась с вершины беззвучно, как призрак. Женщины не услышали, не успели. Их нашли через три дня — мёртвых, синих, застывших в позах, которые природа не должна показывать людям. Мать Юты держала в руке корзину с морошкой. Ягоды не рассыпались — они вмёрзли в её пальцы, как красные слёзы.
Юте тогда было пять. Тулуку — одиннадцать.
Даже смерть не освобождает от долга перед общиной.
Бабушка вздохнула, поднялась с колен, подошла к очагу. Угли уже почти погасли, но она не стала их раздувать — пусть будет темно. В темноте легче думать о тех, кто ушёл.
Она вспомнила, как впервые привела Юту в ледяной склеп. Девочке было десять — достаточно, чтобы знать правду, но недостаточно, чтобы её принять. Длинный ряд тел в пещере, где никогда не горит огонь. Их кожа, обтянувшая кости, становилась синеватой, прозрачной, как тончайший лёд. На некоторых проступали багровые пятна — застывшие капли крови, превратившиеся в твёрдые шишки. Самым страшным было узнать в этих безмолвных фигурах своих родителей. Их лица, когда-то такие тёплые и живые, теперь были масками, высеченными изо льда и скорби. Это зрелище выжгло в Юте последние остатки детства — бабушка видела это по её глазам, по тому, как девочка перестала смеяться по ночам.