Нет, Кынна не колдуны и не некроманты. Если бы можно было воскресить мёртвых, бабушка давно бы уже пила пряный чай в хоромах какой-нибудь столичной знати, а не вгрызалась в промёрзшее мясо в своей дымной яранге. Но такова жизнь на краю земли: здесь ничего не выбрасывают, даже смерть.
Шаманы и их ученики делают своё дело. Они расчленяют тела в ритуальных целях, отделяя плоть от костей. Часть костей — самые крепкие, самые «значимые» — перетирают в мелкий, почти невесомый прах. Этот прах зашивают в тряпичные куклы, безжалостно стилизованные под ушедших. Этих «костяных идолов» усаживают у очагов в главной яранге. Для кого-то это жутко. Для Кынна — нет. Это значит, что дед ещё греется с ними, что мать всё так же наблюдает за игрой детей. Это даёт призрачное утешение — легче дышать, зная, что они не покинули этот мир полностью.
Другие кости шаманы оставляют себе. Что они с ними творят в своих задымлённых святилищах под вой ветра — бабушка говорить не стала бы. Это знание не для непосвящённых, да и не женское это дело. Остальное — кости помельче, рёбра, фаланги — идут в быт. Ими можно подпереть шаткую балку, раздробить на корм ездовым собакам или тем же оленям.
Бабушка знала, что многие южные народы, услышав об этом, морщили носы. Но они не жили здесь. Они не знали, что такое настоящий холод, когда каждая палка на счету, когда нет ни леса, ни камня, ни металла — только снег, лёд и то, что оставили после себя мёртвые. Снег и мороз — единственные и самые строгие учителя. И они учат одному: не быть расточительным. Даже в скорби.
А то, что остаётся от тела в конце, — уходит на удобрения, на подкормку для редких тепличных культур. Бабушка не вникала в эти детали — её стезя была иной.
После похорон Тулук замкнулся. Он перестал шутить, перестал спорить с отцом, перестал дразнить Юту. Он просто делал своё дело — охотился, чинил нарты, кормил собак. Разговаривал коротко, по делу. С сестрой — особенно скупо. Не потому, что не любил. А потому, что боялся: если начнёт говорить о том, что болит, — расклеится, а глава охотников не имеет права расклеиваться. Бабушка видела, как он смотрит на Юту, когда та не замечает, — долгим, тяжёлым взглядом, в котором была и вина, и боль, и что-то похожее на зависть. Юта могла плакать. Юта могла кричать. Юта могла прийти к бабушке и уткнуться в колени, и бабушка гладила её по голове, и это было правильно. А Тулук не мог. И от этого становился только тише и твёрже, как лёд, который с каждым морозцем набирает толщину.
Юта же, наоборот, стала громче. Будто смерть матери высвободила в ней что-то, что раньше спало. Она начала говорить о том, что будет охотницей. Не мечтать — требовать. Она дёргала брата, когда тот возвращался с охоты: «Возьми меня с собой!», «Покажи, как стрелять!», «Я сильная, я не замёрзну!». Тулук молчал или отмахивался. А иногда, когда Юта становилась слишком настойчивой, рявкал: «Не лезь не в своё дело!». И уходил в тундру один, даже без Когтя.
Бабушка тогда взяла воспитание внуков на себя. Она уже была шаманкой — не самой сильной, но признанной. После смерти дочери она редко бывала в семье — всё время в святилище, всё время с духами. Но дети остались без матери, и бабушка, как ни тяжело ей было, вернулась в ярангу. Научилась варить похлёбку так, чтобы не пригорала, штопать кухлянки, петь колыбельные, хотя голос у неё был хриплый и страшный — не то что у дочери. Она пыталась дать детям тепло. Не то, которое от огня, а то, которое от рук, от слов, от молчаливого присутствия.
Получилось не очень. Тулук всё равно отстранился. Юта всё равно бунтовала. Но по ночам, когда бабушка сидела у очага и тихонько перебирала подвески, оба спали крепче, чем если бы она уходила в святилище. Это было её утешением.
Бабушка давно не произносила имени своей дочери. Вслух — никогда. Даже мысленно старалась обходить его стороной, как трещину на льду, которая может провалиться. Вместо имени у дочери теперь была кукла — тряпичная, неловко сшитая, с волосами из оленьей шерсти и глазами из двух чёрных бусин. Кукла сидела у очага на почётном месте, прислонённая к камню, который бабушка принесла с места гибели. Камень был холодным, но бабушка верила: душа дочери иногда возвращается в него, чтобы погреться.
Юта в детстве пыталась играть с куклой. Бабушка мягко, но твёрдо отобрала: «Нельзя. Это не игрушка. Это мама». Юта тогда долго плакала, а потом перестала смотреть в сторону очага. Но бабушка знала: девочка помнит. И иногда, когда Юта думает, что никто не видит, она гладит куклу по голове кончиками пальцев. Быстро, украдкой, будто обжигается.