Бабушка и сама запретила называть дочь по её настоящему имени. Только шаманское имя — Хая («Восходящая»). Оно было дано после смерти, в момент, когда тело расчленили, а кости перетерли в прах. Хая — та, кто ушла, но осталась. Бабушка иногда шептала это имя в подушку, когда никто не слышал. Но вслух, при людях, — никогда. Слишком больно. Слишком пусто.
Бабушка очнулась от своих мыслей, когда нос уловил знакомый запах — волчий, острый, с примесью крови и далёкой тундры. Она повернула голову и в темноте разглядела Когтя. Волк лежал у входа, положив морду на лапы, и смотрел на неё жёлтыми глазами. Он вернулся — бабушка не слышала, как он вошёл, но это не удивляло: Коготь умел двигаться бесшумно, даже когда нёс в зубах добычу.
Бабушка была рада, когда Коготь ушёл с Тулуком на несколько дней. Не потому, что не любила волка — она его уважала. Но когда Коготь оставался в яранге, он постоянно пытался стащить еду. Мог незаметно стянуть с полки вяленую рыбу, мог залезть в мешок с мясом, а однажды, когда бабушка отвернулась, схватил миску с похлёбкой и вылизал её до блеска. Бабушка тогда замахнулась на него черпаком, и Коготь — огромный, страшный, с белыми глазами — поджал хвост и попытался сделать вид, что вообще не причем. Он отполз в угол, лёг, положил голову на лапы и уставился в стену с таким видом, будто его здесь нет. Бабушка сдержала смех, но с тех пор волк знал: эту старуху лучше не злить. Она не просто человек — она шаманка. И у неё есть бубен, который Коготь ненавидел всем своим волчьим сердцем.
Сейчас волк лежал тихо, только уши поводил. Он чувствовал, что бабушка только что разговаривала с духами, и держался почтительно. Умный зверь. Бабушка протянула руку, и Коготь лизнул её пальцы шершавым, как наждак, языком.
— Хороший, — прошептала она. — Смотри за ними. За обоими.
Коготь моргнул — то ли согласился, то ли просто устал. Бабушка убрала руку.
Она перевела взгляд на спящего внука. Тулук лежал на своём пологе, отвернувшись к стене. Даже во сне его плечи были напряжены, как будто он ждал удара. Он изменился после смерти родителей — бабушка видела это лучше всех. Раньше он был открытым, смешливым, мог разболтать любую тайну, если сестра просила. Теперь — слова из него приходилось вытягивать крючьями. Он разговаривал с Ютой коротко, по делу: «Поела?», «Не замёрзла?», «Помоги бабушке». Ни «как ты», ни «что ты чувствуешь», ни «я скучаю по маме». Будто в нём замерзла какая-то часть, которая отвечает за нежности.
Но бабушка знала: заступится — заступится. Если кто-то обидит Юту, Тулук сломает этого кого-то голыми руками, даже если тот будет в три раза больше. Это в нём осталось от отца — глухая, нелогичная ярость, которая включается, когда обижают своих. Только вот показывать эту ярость Тулук научился не криком, а молчанием. Он просто вставал между сестрой и опасностью, и всё. А потом снова уходил в свою тишину.
Бабушка не знала, как его растопить. Может, и не надо. Может, так и должно быть — мужчины на севере не должны быть мягкими. Мягких съедают первыми.
Она вздохнула, поднялась, поправила шкуру на спящей Юте — девчонка раскинулась, как ка́лу на солнце, и сбросила одеяло. Бабушка укрыла её, коснулась лба — не горячий. Спит.
— Спи, внучка, — прошептала она. — Завтра будет трудный день. Но ты справишься. Ты же у меня из льда и ветра.
Она вернулась на своё место, села, обхватив колени руками. За окном (если отверстие в шкуре можно назвать окном) уже серело — приближался рассвет. Новый день. Новые испытания.
Бабушка закрыла глаза и попыталась уснуть, но перед внутренним взором всё ещё стояли две фигуры — чужие девушки, идущие к Юте из-за чёрных гор. Кто они? Союзницы? Враги? Или просто попутчицы, которых пошлют духи, чтобы внучка не сходила с ума от одиночества?
— Кылы, — прошептала бабушка в последний раз, — не бросай её. Пожалуйста.
Тишина. Только угли треснули, рассыпаясь в пепел.
Ответа не было. Или он был, но бабушка его не услышала — сон наконец взял своё, уронив её в тёмную, беззвучную глубину, где нет ни духов, ни камней, ни боли. Только отдых. Короткий, как северное лето, но такой необходимый.
Глава 3. Грань терпения
Юта проснулась от запаха. Не от света — света за шкурами ещё не было, только серый, липкий полумрак, какое бывает перед самым рассветом, когда солнце ещё копается в своей норе. И не от звука — в яранге было тихо, только угли потрескивали да бабушка возилась у очага, помешивая в котле что-то густое и тягучее.
Запах был такой, что желудок свернулся в узел, а слюна наполнила рот. Хан — похлёбка из варёной крови, жира и мелко рубленого мяса, которую варят только для охотников перед большим выходом. Кисловатый, железный, сытный — он проникал в каждую шкуру, в каждую подушку, в каждую пору спящей Юты. Бабушка не готовила хан просто так. Значит, сегодня брат уходит на дальнюю охоту. Может, на несколько дней. Может, на неделю.