— Коготь, стой, — сказал он наконец. Волк замер, опустил Юту на снег. Она тут же отскочила, поправила пояс, сверкая глазами.
— Я запомнила, — прошипела она, глядя на брата. — Только попробуй что-нибудь сделать с моим луком. Только попробуй.
Тулук вздохнул. Посмотрел на лук в своих руках, потом на сестру — растрёпанную, злую, со снегом в волосах.
— Я ничего с ним не сделаю, — сказал он. — Но и ты его не получишь. Пока не докажешь, что готова.
— А когда я докажу? — голос Юты сорвался на крик. — Когда мне будет двадцать? Когда все звери вымрут? Когда я сама умру от старости?
— Когда бабушка скажет.
— Бабушка! — Юта сплюнула снег. — Бабушка скажет, что никогда. Потому что вы оба считаете меня ребёнком!
Она развернулась и зашагала прочь, но на полпути остановилась, бросила через плечо:
— Ты не веришь в меня. Никогда не верил. Но я тебе докажу. И тогда ты пожалеешь, что пытался меня остановить.
И она исчезла за углом яранги, оставив брата стоять на снегу с луком в одной руке и куском кожи в другой. Коготь чихнул, сел и посмотрел на Тулука с таким видом, будто спрашивал: «Ну и что ты теперь будешь делать?»
Тулук ничего не ответил. Он сунул лук за пояс и пошёл чинить упряжь.
В яранге бабушка помешивала хан и делала вид, что ничего не слышала. Но ложка в её руке чуть заметно дрожала.
— Молодые, — прошептала она. — Горячие. Как тот самый уголёк, что выпрыгнул из очага и поджёг сухую траву. Ничего, снег потушит. Или не потушит. Посмотрим.
Она бросила в котёл щепотку сушёных ягод и убавила огонь. День только начинался, а уже чувствовалось, что он будет долгим.
Юта влетела в ярангу, хлопнув пологом так, что подвески на стене жалобно звякнули. Бабушка даже не повернулась — продолжала помешивать хан, только бровь чуть приподнялась. У неё был особый дар: она умела не замечать чужих истерик, когда они были неуместны. Сейчас истерика была неуместна.
— Садись, — сказала бабушка, кивнув на низкую скамейку у очага. — Котёл надо вычистить. Вчерашний пригорел.
Юта хотела огрызнуться — ну какой котёл, когда у неё только что украли лук, унизили, а она ещё и в снегу вывалялась! — но голос бабушки был таким ровным, таким привычным, что гнев вдруг споткнулся, запутался в собственных ногах и куда-то исчез. Осталась только глухая, ноющая пустота.
Она села, взяла тяжёлый котёл — чугунный, чёрный, с облупившимися боками, который стоял здесь ещё до её рождения. Внутри на стенках засохла вчерашняя похлёбка — бурая, потрескавшаяся, пахнущая горелым. Юта вышла на улицу, набрала в миску снега, смешала его с сухим песком из мешка, который всегда стоял у входа. Песок был мелким, колючим — его набирали из старого русла реки, где вода вымывала мягкие породы, оставляя только жёсткую, шершавую крупу.
Она вернулась, поставила котёл на колени и начала тереть.
Песок скрипел под пальцами, снег таял, превращаясь в мутную, жирную жижу, которая пахла вчерашним ужином. Юта тёрла жёсткой тряпкой из рыбьей кожи, вдавливая песок в пригоревшие пятна, сдирая слой за слоем. Руки быстро замёрзли, потом привыкли. Работа была нудной, но какой-то успокаивающей — как чистка шкур, как плетение сетей. Можно было не думать. Можно было просто тереть.
— Тулук забрал твою игрушку, — сказала бабушка не вопросом, а утверждением.
— Это был не игрушка, — буркнула Юта, не поднимая головы. — Это был хороший лук. Я сама сделала.
— Знаю. Я видела, как ты его прятала. Думала, я слепая?
Юта подняла глаза. Бабушка стояла, уперев руки в бока, и смотрела на неё с выражением, в котором смешались усталость, насмешка и что-то тёплое, почти нежное.
— Ты всё знаешь, — пробормотала Юта.
— Не всё. Но то, что происходит в моей яранге, — вижу. И слышу. И нюхаю, между прочим. — Бабушка присела рядом, взяла из миски горсть песка и бросила в котёл. — Сильнее три. Вон там ещё пригорело.
Юта нажала сильнее. Песок заскрежетал, как зубы рассерженного зверя.
— Ба, — спросила Юта после паузы, не поднимая головы от котла, — а ты когда была молодой… ты тоже хотела не того, что тебе велели?
Бабушка усмехнулась — но не сухо и не безрадостно, а как-то по-особенному, будто вспомнила старую шутку, которую никто, кроме неё, не понимал.
— Я с детства знала, что стану шаманкой, — сказала она. — Не хотела — знала. Как знают, что солнце встанет на востоке, а зима придёт после осени. Просто знала — и всё.
Юта подняла глаза.
— Но разве так бывает? Разве можно знать?
— Можно, если духи шепчут тебе в ухо с пелёнок. — Бабушка присела рядом, взяла из рук Юты тряпку и начала тереть сама — легко, привычно, будто всю жизнь только это и делала. — Только вот старейшины думали иначе. «Ты девчонка, — говорили они. — Девчонкам не положено быть шаманками. Девчонки рожают детей, варят похлёбку, выделывают шкуры. А с духами пусть старые бабки разговаривают». Мне тогда было одиннадцать. Я им ответила: «Хорошо, я не буду шаманкой. Но тогда не жалуйтесь, когда духи перестанут слышать ваших старых бабок».