Тулук всегда засыпал быстро. Глава охотников должен быть полон сил — завтра чуть свет уходить на тюленей.
Юта бесшумно пробралась на своё место, скинула верхнюю кухлянку, оставшись в нижней рубашке из заячьего меха. Залезла под ворох шкур, подложила ладонь под щёку и уставилась на пляшущие по стенам тени от очага. Огонь потрескивал, выкидывал искры, и тени ходили ходуном, то вырастая до потолка, то сплющиваясь в лепёшку. Это успокаивало. Это было единственное, что могло убаюкать после долгого дня.
Юта закрыла глаза и провалилась в сон, где ка́лу с белыми пятнами на боках плавала среди звёзд.
_________
Утром её разбудил привычный звук — шорох углей, в которые бабушка подкладывала свежую растопку. Юта приоткрыла один глаз: сквозь дымовое отверстие вверху уже пробивался сероватый свет. Значит, скоро рассвет.
Она мысленно поблагодарила Сэтэки — духа огня и тепла, который живёт в каждом очаге и не даёт людям замёрзнуть. Потом села, потянулась так, что хрустнули суставы, и нашарила ногами торбаса.
Одевалась Юта быстро: сначала нижняя рубаха, потом кухлянка — глухая, с капюшоном, отороченным росомашьим мехом (он не обмерзает от дыхания). На ноги — ещё одни торбаса, поверх тех, в которых спала (двойной слой меха спасает от холода, когда выходишь по нужде). На голову — малахай, шапку с длинными ушами, которые можно завязать под подбородком.
Она выскользнула наружу.
Утро вставало над стойбищем лениво. Яранги курились дымом — женщины уже проснулись и раздували огонь. Кое-где слышался лай собак, где-то заплакал ребёнок. Пахло дымом, морозной свежестью и чуть-чуть — близящейся охотой.
Юта глубоко вдохнула, и холод тут же защипал ноздри. Но она не спешила назад. Несколько мгновений она стояла, глядя, как из-за дальних торосов выползает золотистая полоска — солнце всё ещё низкое, даже в полдень не поднимется высоко, но оно есть. Оно вернулось после долгой ночи.
— Красиво, да?
Голос Нугры раздался неожиданно близко. Подруга стояла в двух шагах, кутаясь в старую, вытертую кухлянку. Волосы у неё растрепались, под глазами тени.
— Ты чего не спишь? — спросила Юта.
— Мать опять пилит. Говорит, женихов надо искать, а я… — Нугра махнула рукой. — Пойдём к проруби? Сегодня уха будет.
Юта покачала головой:
— Бабушка звала. Шкуры помогать выделывать.
— А, ну да. — Нугра отвела взгляд. — Ты у нас занятая. Шаманская внучка.
В голосе её Юте почудилась какая-то горчинка, но она не стала вслушиваться. Мало ли с чего Нугра не выспалась.
— Вечером увидимся, — бросила Юта и нырнула обратно в ярангу.
Там уже вовсю хозяйничала бабушка. На низком столике дымилась миска с похлёбкой — тюлений жир, кусочки вяленого мяса, сушёная морошка. Рядом лежала лепёшка из толчёной рыбы.
— Ешь, — коротко бросила бабушка. — Сегодня работы много. Духи сказали, снег будет.
Юта послушно села, зачерпнула ложкой, вырезанной из бивня мамонта, и подула на пар.
За пологом спал брат. Скоро он проснётся, и начнётся день. Самый обычный день в стойбище Ых-Хар. Но Юта всё ещё чувствовала на губах холод моря и видела перед глазами сине-белую ка́лу, взлетевшую к небу.
Ей казалось, это был знак.
Она пока не знала, чего именно, но сердце билось быстрее обычного. Словно где-то в глубине, под толщей вечной мерзлоты, уже шевелилось то, что перевернёт её жизнь.
Юта доела быстро, облизала ложку и убрала её в сторону. Бабушка уже хлопотала у очага, заваривая для Тулука настой из сушёных листьев и кореньев — чтобы силы были, чтобы глаз охотничий не подводил, чтобы духи тундры признали в нём своего. Юта собрала миски, выскребла остатки похлёбки обратно в котёл (добро не пропадать) и выскользнула за полог, где в сенях стояла деревянная бадья с водой. Вода за ночь покрылась тонкой корочкой льда — пришлось разбивать её костяным черпаком.
Она мыла посуду быстро, но тщательно, пальцы быстро привыкли к ледяной воде, покраснели, но не замёрзли — жирная похлёбка оставляла на коже защитную плёнку. Миски она перетерла пучком сухой травы, сполоснула и поставила сушиться на жердь у входа.
— Ба, я за шкурами, — бросила она, просовывая голову обратно в тепло.
Бабушка кивнула, не оборачиваясь. Она сейчас постукивала костяным ножом по краю миски, отбивая ритм — может, песню думала, может, с духами разговаривала. У неё всегда так: глаза смотрят в одну сторону, а мысли где-то далеко, там, где живут те, кого не видно.