Юта невольно улыбнулась. Она могла представить маленькую бабушку — такую же упрямую, с такими же острыми скулами, стоящую перед советом и говорящую то, что никто не осмеливался сказать.
— И что они?
— Ничего. Отправили меня на кухню — чистить котлы. Как тебя сейчас. — Бабушка кивнула на чугунную посудину. — Я чистила три зимы. А потом пришла пурга, какой не было сто лет. Снег завалил яранги, люди болели, умирали. Старые шаманки выли в бубны, но духи не слушали. А я вышла на рассвете, села на снег и запела. Не бубен — просто голосом. Потому что у меня не было бубна, меня не учили, никто не посвящал. Я просто пела то, что слышала внутри.
— И духи услышали? — шёпотом спросила Юта.
— Услышали. Пурга стихла через три дня. А старейшины сказали: «Теперь ты шаманка, проходи обряд». Я прошла. Девять лет, как ты знаешь. Девять зим, когда я уходила в тундру одна, без еды, без оружия, без ничего. Возвращалась — и снова уходила. Потому что духи проверяли: не ошиблась ли? Не взяли ли в ученицы ту, кто слаб?
— А если бы ты не прошла?
— Значит, умерла бы. Или сошла с ума. Или вернулась никем. — Бабушка пожала плечами так, будто говорила о погоде. — Такова плата. Шаманство — это не дар, внучка. Это испытание. Дар — это когда тебе что-то дают просто так. А испытание — когда ты должен доказать, что достоин.
Юта молчала, переваривая услышанное.
— А если охотник? — спросила она наконец. — У него тоже испытание?
— У охотника — другое. — Бабушка посмотрела на неё долгим, твёрдым взглядом. — Охотник надеется только на себя. На лук, на нож, на собак. На то, что ноги не подведут, а глаз не обманет. Кылы, Мать Стаи, смотрит на сильных, но не помогает им. Она только проверяет: не расслабился ли? Не стал ли слаб? И если ты падаешь — она не подхватывает. Она идёт дальше, искать того, кто ещё стоит.
— А шаманке помогают?
— Шаманке — да. Если духи её любят. Могут и в пургу вывести, и от болезни спасти, и врага отогнать. Но за это шаманка платит. Чем? — Бабушка вздохнула. — Своей жизнью. Своей семьёй. Своим покоем. Духи не берут плату кровью — они берут её одиночеством. Ты всегда будешь чуть-чуть не с людьми. Всегда будешь слышать то, чего другие не слышат. Видеть то, чего другие не видят. И никто — слышишь? — никто не сможет разделить с тобой эту ношу.
Юта сглотнула. В горле пересохло, хотя от очага шёл жар.
— А если я… — начала она и запнулась. — Если я не чувствую богов и духов? Совсем? Нугра рассказывает, что видит знаки во сне, а я — нет. Я только снег вижу. И ветер. И зверей. А их — нет.
Бабушка вдруг рассмеялась — негромко, но тепло, будто Юта сказала что-то очень милое и очень наивное.
— Ох, внучка. — Она покачала головой, отложила тряпку. — Ты не чувствуешь их, потому что они не хотят, чтобы ты их чувствовала. Пока. Духи не кричат в уши каждому прохожему. Они выбирают время. И выбирают того, кто готов слушать.
— А я готова?
— Нет. Ты злая. Ты обиженная. Ты хочешь доказать брату, что ты круче, чем он думает. А духам плевать на твои обиды. Им нужно, чтобы ты была пустой внутри. Чтобы в тебе было место для них. А сейчас в тебе — кипяток. Остынешь — тогда поговорим.
Юта хотела возразить, но бабушка подняла руку.
— Не спорь. Ты спросила — я ответила. Нугра видит знаки во сне, потому что она пустая. В ней нет злости, нет обиды, нет желания кому-то что-то доказывать. Она просто хочет быть полезной. Поэтому духи и играют с ней — как с чистым снегом, на котором можно нарисовать что угодно. Но быть шаманкой — это не играть с духами. Это работать с ними. А Нугра не готова работать. Она готова мечтать.
— А я готова?
— Ты готова умирать. Но не готова слушать. А шаманство — это прежде всего слушать. — Бабушка помолчала, потом добавила мягче: — И запомни: если бы ты слышала духов сейчас, было бы куда хуже. Потому что они не выбирают детей. Они выбирают взрослых. А взрослые слышат такое, от чего волосы седеют за одну ночь. Так что радуйся, что пока тихо.
Юта опустила голову. Котёл был уже чистым, но она продолжала водить по нему тряпкой, не замечая.
— Бабушка, — сказала она тихо, — а ты… ты могла бы научить Нугру? Ну, хотя бы травам? Я ей пообещала.
Бабушка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула.