Бабушка поставила перед ней миску с ханом — широкую, деревянную, из капа берёзы, с выжженным по краю узором: волчьи клыки, бегущие по кругу. Пар поднимался над поверхностью, пахло мясом, жиром и чем-то пряным — может, багульником, может, корнем какой-то травы, которую бабушка добавляла, чтобы похлёбка не замерзала прямо в желудке.
— Ешь, — повторила бабушка. — Остынет — застынет, хуже будет.
Юта взяла ложку — из моржового клыка, гладкую, отполированную сотнями обедов. Зачерпнула, подула, отправила в рот. Густая, тёплая, чуть солоноватая, с мелкими кусочками мяса, которые таяли на языке. Она ела медленно, чувствуя, как тепло растекается по горлу, спускается в грудь, наполняет живот. С каждым глотком мир становился чуть менее враждебным. Злость не уходила — она сидела где-то под ложечкой, как комок застывшего жира, но теперь не мешала дышать.
— Руки покажи, — сказала бабушка, закончив разливать. Юта протянула ладони. Бабушка взяла их в свои — сухие, горячие, с узловатыми пальцами — и повертела. — Кожа на губах треснула. Ремни жевала?
— Ага.
— Нужно смазать жиром. А то рассечёшь до крови, потом заживать будет неделю. — Она отпустила руки, полезла за пазуху, достала маленький костяной сосуд с крышкой из пробки. Открыла — внутри топлёный тюлений жир, белый, как молоко, с едва уловимым запахом моря. Бабушка макнула палец, намазала Юте губы — та не сопротивлялась. Потом провела по тыльной стороне ладоней, где кожа была обветрена до красноты. — Так. Сиди, впитывай.
Юта сидела, глядя на угли. Жир впитывался медленно, оставляя ощущение плёнки. Губы перестали саднить. В яранге было тихо — только угли потрескивали да бабушка иногда постукивала ложкой о край котла, счищая остатки.
За стеной завыл ветер. Не сильно — так, потянуло, пробуя на прочность шкуры, которыми была обтянута яранга. Где-то залаяла собака, потом смолкла. Юта прислушалась к этому лаю — он был спокойным, значит, чужого рядом не было.
— Ба, — сказала она неожиданно для себя самой.
— М?
— А ты веришь, что я смогу? Ну, не сейчас, а вообще. Стать охотником.
Бабушка помолчала. Потом отложила ложку, повернулась к Юте всем телом. В глазах её, полуспрятанных в складках морщин, горел тот самый огонь, который Юта видела только в моменты, когда бабушка разговаривала с духами.
— Я верю, — сказала она медленно, — что человек может всё, если у него внутри горит костёр, который не могут задуть никакие ветры. Вопрос не в том, сможешь ли ты. Вопрос в том, захочешь ли ты платить ту цену, которую запросят боги. Или жизнь. Или твой собственный страх.
— Я не боюсь.
— Это потому что ты глупая. — Бабушка усмехнулась. — Умные всегда боятся. Боятся, но идут. А глупые не боятся, идут — и падают первыми.
Юта хотела возразить, но не нашла слов. Вместо этого она доела хан, вытерла миску куском лепёшки и сунула лепёшку в рот. Бабушка молча забрала миску, поставила её в корыто с водой — отмокать.
— Сегодня совет будет, — сказала бабушка будто между прочим. — Старейшины собираются. Тулук будет говорить о том, что на западе видели следы чужой стаи.
— Чужой? — Юта насторожилась.
— Волков. Не наших. С юга пришли, говорят. Голодные, злые. Могут и на людей напасть, если оголодают совсем.
Юта почувствовала, как внутри шевельнулось что-то — не страх, скорее любопытство. Чужие волки. Другие земли. Другой мир, который двигался к их границам, даже не спрашивая разрешения.
— Можно мне пойти на совет? — спросила она.
Бабушка посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Женщин туда не пускают. Только старейшин и шаманов. И охотников — тех, кто уже прошёл испытание.
— Я шаманская внучка.
— А я шаманка. И меня пускают, потому что я — голос духов. А ты — пока просто девчонка, которая жуёт ремни у яранги. — Бабушка вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, сколько Юта не слышала никогда. — Но ты можешь послушать. Снаружи. Из-за стенки. Никто тебя не прогонит, если будешь сидеть тихо.
Юта кивнула. Это было не то, чего она хотела, но большего от бабушки не добиться.
Она допила остатки ха́на прямо из миски, поставила её на пол и поднялась. Ноги затекли — она слишком долго сидела на корточках. Она потянулась, хрустнув позвонками, и почувствовала, как жир на губах натягивается тонкой коркой.
— Я пойду, — сказала она. — Погляжу на Халым. Может, ещё ремни надо будет подтянуть.