— Иди, — кивнула бабушка. — И не беси брата. Ему сегодня тяжело.
Юта ничего не ответила. Она уже знала, что сегодня будет не просто совет старейшин. Сегодня она сделает то, что давно планировала. То, о чём не говорила даже бабушке. И никто — ни брат, ни старики, ни духи — не сможет её остановить.
Она натянула кухлянку, застегнула ремень и вышла в холод, который пах уже не железом, а близкой бедой.
Центр Ых-Хара жил своей предпраздничной суетой. Охотники собирались в дальний путь — на тюленей, к полыньям, где лёд трещал и расходился под ногами. Тяжёлые нарты стояли наготове, собаки грызлись в постромках, а над всей этой деловитой кутерьмой витал запах выделанной кожи, рыбьего жира и морозного дыхания. Ветер крутил снежную пыль между яранг, и в этом вихре звуки тонули, становились глуше, интимнее — словно каждое слово должно было прозвучать только для одного слушателя.
Юта шла через площадь, когда услышала оклик.
— Глядите, шаманка идёт! — голос принадлежал Келе, сыну удачливого охотника, парню на два года старше Юты, с вечно вздёрнутым носом и привычкой смотреть на людей сверху вниз, хотя ростом он не вышел. Он стоял в кругу таких же молодых охотников, все они только что боролись на утоптанном снегу — разминали плечи перед дорогой. Келе отряхнул рукавицы и крикнул погромче, чтобы слышали все: — Скажи, Юта, духи тебе уже показали, где мясо лежит, или ты только с белками болтать умеешь?
Кое-кто из парней хмыкнул. Сим, самый молодой, улыбнулся, но улыбка вышла неуверенной — он явно колебался, на чью сторону встать. Братья Кэри и Мэри переглянулись: первый чуть заметно покачал головой (мол, лучше б ты молчал, Келе), второй просто отвернулся. Келе же сложил руки на груди, ожидая, что девчонка сейчас покраснеет, отвернётся и уйдёт.
Юта остановилась. Повернулась. Улыбнулась — той улыбкой, которую бабушка называла «лисьей»: уголки губ вверх, а глаза оставались холодными, оценивающими.
— Мои белки, Келе, и то больше твоего в тундре видят, — сказала она, не повышая голоса, но в наступившей тишине каждое слово прозвучало отчётливо. — Ты вчера след оленя с заячьим перепутал, говорят. Пришлось старому Хосею тебя выручать, чтобы ты не приволок в стойбище ушастого зверя вместо обеда.
Смех перешёл в другой оттенок — теперь смеялись не с Ютой, а с Келе. Тот побагровел, желваки заходили под кожей, рот открылся для ответа. Он уже набрал воздуха, чтобы выплюнуть что-то злое — Юта видела, как слова складываются у него на языке, — но его опередил Тулук.
Тулук стоял у груды гарпунов, проверял костяные наконечники. Он даже не повернулся к сестре, когда заговорил — так, будто обращался к собаке, которая мешается под ногами. Пальцы его продолжали скользить по древку — спокойно, размеренно, словно ничего не происходило.
— Юта. Не мешай людям работать. Иди к очагу.
Слова упали в тишину, как камни в прорубь. Никто не засмеялся. Парни переглянулись. Сим опустил глаза и принялся изучать собственные торбаса. Кто-то из старших охотников кашлянул в кулак. Даже собаки притихли на мгновение, будто поняли: сейчас что-то будет.
А потом пошёл шёпот. Сперва едва слышный, как шорох снега, гонимого позёмкой, потом громче — с разных концов площади, от группок зевак, от женщин, от старух.
— Совсем брат сестру не жалеет… — донеслось от двух женщин, склонившихся над корытом с рыбой. Одна из них — Юта узнала Айми, мать Сима — покачала головой и добавила тише, но всё ещё различимо: — При всех так позорить. За что?
— За язык длинный, — отрезала её соседка, сухая как жердь, но в голосе её не было убеждённости.
— Язык — не гарпун, много не навоюешь, — вставила старая Кымыль, та, что вечно судачила у прорубей. Она прищурилась и, сложив ладони у груди, зашептала соседке — но так, чтобы слышали вокруг: — Горячая девка. В мать пошла. Та тоже спуску не давала… Ой, да только доиграется. До беды доиграется. Помяните моё слово.
— Да какая беда? — возразила молодая женщина с младенцем на спине. — Правду сказала. Келе сам дурак.
— Правду-то правду, — прошамкала Кымыль, качая головой, — да только правда без смирения — что нож без ножен. Поранишься.
Дети, которые до этого гоняли друг друга в снежки, замерли с открытыми ртами. Мальчишка лет семи — кажется, младший брат Келе — дёрнул старшего за рукав: «Чего она такая злая?» Старший шикнул на него, но сам смотрел на Юту во все глаза.
А охотники молчали. Хуут — огромный, шрамолицый, чьи руки могли переломить хребет тюленю — опустил глаза и занялся постромкой с таким усердием, будто от этого зависела его жизнь. Он не хотел вмешиваться, но Юта видела, как побелели костяшки его пальцев — он сжимал ремень слишком сильно. Братья Кэри и Мэри переглянулись вновь, на этот раз дольше: Кэри едва заметно пожал плечами («что поделаешь, семейное дело»), Мэри чуть нахмурился и отвёл взгляд. Сим, молодой и смешливый, отвернулся и принялся перебирать тюк с мясом, хотя до этого он был завязан намертво — лишь бы не встречаться глазами ни с Тулуком, ни с Ютой.