Юта всё это видела. Каждый отведённый взгляд впивался в неё крошечной льдинкой — не в сердце, а куда-то глубже, под рёбра, где рождается самое горькое чувство на свете: когда ты права, но тебя всё равно заставляют чувствовать себя виноватой. Хуут не смотрит — значит, согласен с Тулуком? Или боится спорить с главой охотников? Сим перебирает тюк — значит, ему стыдно за свой смех, но он не заступится. Братья переглянулись — и промолчали. Даже Келе, даже этот надутый глупец, сейчас стоял, забыв обиду, и ждал, что будет дальше.
Но лицо Юты ничего не выражало. Она заставила мышцы замереть — ни дрожащих губ, ни прищуренных глаз, ни намёка на боль. «Смотрите, — думала она, и внутри всё сжималось в ледяной кулак, — смотрите все. Я не заплачу. Я не отведу глаз. Я вам не доставлю такого удовольствия». Ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под малахая, бросал колючую крупу в лицо, но она не моргала.
Тулук наконец поднял голову. Встретился с ней взглядом. В его глазах не было злости — была усталость. И ещё что-то, похожее на страх. Глубинный, застарелый страх, который жил в нём с того дня, когда мать не вернулась с ягодного поля. Но он не отступил. Шагнул вперёд — всего на полшага, но этого хватило, чтобы тень его упала на снег между ними.
— Ты слышала меня? — голос его теперь звучал тише, но тяжелее. — Или хочешь спорить при всех, как вчера?
— Я слышу тебя, Тулук. — Голос Юты был ровным, как поверхность застывшего озера, но под этим льдом уже трещало. — Я всегда тебя слышу. Но спрашиваю себя: когда ты перестанешь слышать меня? Когда ты увидишь, что я не ребёнок? Когда перестанешь верить Келе, который след от помёта отличить не может, а не мне — своей сестре?
— Юта! — в голосе брата звякнул металл. Он не повысил тона — охотники Кынна не кричат, крик распугивает зверя, — но каждое слово теперь чеканилось отдельно. — Ты стоишь перед всем родом и позоришь меня. Ты думаешь, это поможет тебе стать охотницей? Думаешь, совет посмотрит на это и скажет — да, возьмём дерзкую девчонку? Они скажут: она не уважает старшего в семье, как она будет уважать старшего в ватаге?
— Я не позорю тебя! — Юта шагнула вперёд, сократив расстояние между ними до полутора шагов. Глаза её сузились, но голос не сорвался. — Ты сам себя позоришь, когда унижаешь меня при всех, хотя мог бы просто промолчать. Ты мог бы сказать: «Келе, оставь мою сестру в покое». Но ты этого не сделал. Ты выбрал меня — крайней. Потому что так удобнее. Потому что я не могу ответить тебе так, как могу ответить ему. Правда, брат?
По толпе пронёсся новый шёпот — уже громче, отчётливее.
— Смелая… — прошелестело от женщин.
— Дурная, — отрезала Кымыль. — Перед братом так стоять — грех. Ой, грех. Отольются ей эти слова…
— А по мне, так правильно говорит, — буркнул кто-то из мужчин постарше, но тут же осёкся, наткнувшись на чей-то взгляд.
Келе, забытый всеми, стоял в стороне с перекошенным лицом — его победа обернулась против него же, и теперь он не знал, куда девать руки.
Юта не стала ждать ответа. Она сделала шаг к груде снаряжения — и парни расступились. Кто-то отодвинулся уважительно, кто-то просто отпрянул, не желая оказаться на линии огня. Она нагнулась, взяла один из гарпунов — тяжёлый, с длинным древком из лиственницы и массивным костяным наконечником, который обычно требовал двух рук и крепкой спины. Тот самый, что утром не смог поднять Келе — и все это знали. Юта подняла его одной рукой. Легко, будто не гарпун, а охотничья палка. Мышцы напряглись под кухлянкой, но лицо осталось спокойным — ни гримасы усилия, ни дрожи в локте.
По площади пронёсся слитный выдох — будто десяток людей одновременно задержали дыхание, а потом выпустили разом.
— Не может быть… — выдохнул кто-то из молодых.
— Одной рукой! — ахнула женщина с младенцем.
— В мать, — повторила Кымыль, но теперь в её голосе звучало не осуждение, а почти суеверный трепет. — Ой, в мать пошла. Та тоже сильная была… до беды.
Юта держала гарпун горизонтально несколько ударов сердца — пока все смотрели. Потом с силой — не размашисто, а коротко, резко, всем телом вложившись в одно движение — вонзила остриё в снег перед самыми ногами брата. Древко задрожало, издав низкий звонкий звук, прокатившийся над площадью.
— Я не мешаю, — сказала Юта, и теперь в её голосе появилась сталь, которой никто раньше не слышал. — Я помогаю. Я могу поднять этот гарпун, могу пройти по следу, могу принести добычу. Но ты, Тулук, слеп, если видишь во мне только бабушкину тень, а не отцовскую кровь. Ты глух, если слышишь только мои слова и не слышишь моего сердца. И ты трус, если боишься признать это перед людьми.