Тишина стала другой — густой, как смола. Даже ветер стих на мгновение, будто и он хотел расслышать, что будет дальше. Келе попятился, забыв обиду. Кто-то из женщин прикрыл рот рукой и зашептался с соседкой — быстро-быстро, как сирки перед грозой. Старая Кымыль перекрестилась древним знаком — коснулась лба, груди, левого плеча, правого — и зашептала что-то похожее на молитву. Дети замерли, и мальчишка, спрашивавший про «злую тётю», теперь смотрел на Юту круглыми от восхищения глазами.
— Девка-то не промах, — донеслось откуда-то сбоку — низкий мужской голос, и Юта краем глаза заметила, как один из старших охотников, седой и грузный, одобрительно кивнул. Но тут же осёкся под чужим взглядом.
Тулук не двинулся. Гарпун торчал у его ног, качаясь. Он смотрел на сестру, и в его взгляде мелькнула целая буря — боль, гордость, гнев, стыд, — но он быстро спрятал всё это за маской старшего брата. Только пальцы его сжались в кулаки — раз, другой, — и разжались снова.
— Юта… — начал он тихо, почти шёпотом, так что слышала только она, — ты сама не знаешь, чего просишь…
— Не нужно, — оборвала она, и на этот раз голос её дрогнул — на самом краешке, на последнем звуке, но она справилась. — Ты сказал — иди к очагу. Я пойду. Но запомни: сегодня ты пожалеешь об этих словах. И не я тому причиной. Ты сам. Ты сам вырыл эту трещину.
Она развернулась и пошла прочь — спина прямая, подбородок вздёрнут, шаг ровный, будто она идёт не от позора, а к победе. За спиной у неё оставались снег, гарпун, брат и тишина, которая взорвалась приглушённым шёпотом, как только она отошла на десяток шагов.
— Вот это да… — присвистнул Сим и тут же осёкся.
— Доиграется, — прошамкала Кымыль. — Вот увидите, доиграется.
— А может, и нет, — тихо ответил кто-то, и голос этот был похож на голос старого Хосея.
Юта слышала обрывки этих слов, и каждое вонзалось в неё, как крошечный костяной крючок. «Дурная» — дёрнуло под лопаткой. «Смелая» — кольнуло в сердце, но иначе, теплее. «В мать пошла» — и это ударило глубже всего, потому что мать была её болью, её тайной, её несбывшимся обещанием. Глаза защипало. Слёзы подступили к горлу, горячие, солёные, невыплаканные. Она заставила себя не моргать. Пусть ветер сушит глаза. Пусть думают, что ей плевать. «Не увидят, — стучало в висках. — Не дам. Не дождутся. Шаманка плачет? Пусть Кымыль подавится своим шёпотом. Я не заплачу. Не сейчас. Не здесь».
Она завернула за угол крайней яранги — и только там, где никто не видел, прислонилась спиной к мёрзлым шкурам. Ладони, сжимавшие гарпун, всё ещё горели — кожа на сгибе большого пальца покраснела, натёртая древком. Она смотрела на эту красноту и думала: «Вот доказательство. Я смогла. Я держала его. Я не дрогнула».
И всё-таки одна слеза, предательская и горячая, скатилась по щеке, оставляя дорожку, которую тут же схватил мороз. Юта смахнула её — резко, зло, как смахивают назойливую муху. Потом выпрямилась, поправила малахай и зашагала прочь от площади, туда, где её ждали упряжь, собаки и решение, которое она уже приняла.
«Ничего, — думала она, и в груди её росла холодная, спокойная ярость. — Ничего. Сегодня вечером я начну. И никто — ни брат, ни совет, ни духи — меня не остановят».
И тут раздался голос — сухой, скрипучий, но твёрдый.
— Ай-яй, Тулук. Плохо ты воспитал сестру, если она так с братом разговаривает при людях.
Старый Хосей поднялся с бревна, где он точил нож, и заковылял к гарпуну. Он был сгорблен, сед, его правая нога не сгибалась после старого перелома, но шёл он так, что все расступались. Никто не знал, сколько зим Хосею — говорили, больше семидесяти, а может, и все сто. Он помнил отца Тулука мальчишкой. И мать Юты — девочкой с косичками. И имел право говорить всё, что думал.
— Или это ты, Тулук, плохо смотришь? — Хосей остановился, упёрся на посох из моржового клыка. — Девчонка гарпун подняла, который Келе вон вчера с земли поднять не смог. Ругаешь её при всех. А сам? Сам, когда в её возрасте был, тоже на сестру смотрел свысока?
Тулук сжал челюсти.
— Хосей, не лезь. Это наше дело.
— Наше? — Хосей усмехнулся — беззубо, каркающе. — Девочка показала силу. Перед всем стойбищем. Ты бы на её месте гордился, а не унижал. А ну-ка, посмотри на людей.
Тулук поднял глаза. Охотники отводили взгляды. Даже Келе вдруг заинтересовался своей рукавицей, будто в первый раз её видел. Женщины перешёптывались, но в их шёпоте сквозило не осуждение Юты, а недоумение — как это брат так с сестрой? Дети смотрели на Тулука с каким-то новым чувством: страх сменялся любопытством.