— Ты хороший охотник, — продолжил Хосей. — Но в семье ты глухой. А глухота хуже любой хромоты. — Он покачал головой. — Отец её, да упокоят духи его кости, он бы так не поступил. Он бы засмеялся и сказал: «Молодец, дочка. Покажи им». А ты… — Хосей махнул рукой и побрёл обратно к своему месту, бормоча под нос: — Молодёжь, ничего не умеет, кроме как гарпуны разбрасывать.
Тулук стоял неподвижно. Потом медленно нагнулся, выдернул гарпун из снега, поставил к остальным. Повернулся к охотникам:
— Через пол-удара выходим. Проверьте снаряжение.
Никто не ответил. Даже собаки притихли. И только ветер свистел над площадью, жалуясь на что-то своё, древнее.
Юта уже скрылась за ярангами. Она шла быстро, не оборачиваясь, и только когда в лицо перестал бить ветер, дала волю слезам. Слёзы были колючими, ледяными — они замерзали на ресницах, превращаясь в крошечные льдинки. Она смахнула их рукавом и ускорила шаг.
И тут раздался голос — сухой, скрипучий, но твёрдый, как старый лёд, который не ломается даже под тяжестью нарт.
— Ай-яй, Тулук. Плохо ты воспитал сестру, если она так с братом разговаривает при людях.
Старый Хосей поднялся с бревна, где он точил нож — длинный, с костяной рукоятью, которую покрывали зарубки: каждая означала добытого зверя или пережитую зиму. Он отложил нож, опёрся ладонями о колени и встал — медленно, с усилием, как поднимается старое дерево, если его вдруг попросить распрямиться. Сгорблен, сед, его правая нога не сгибалась после старого перелома — давнего, полученного ещё до рождения Тулука, — но шёл он так, что все расступались. Никто не знал, сколько зим Хосею. Говорили, больше семидесяти, а может, и все сто. Старше камней, шутили охотники, но в голосе их звучало почтение. Он помнил отца Тулука мальчишкой — тот бегал за ним хвостом, выпрашивая показать, как правильно точить наконечники. И мать Юты помнил — девочкой с косичками, которая собирала морошку в туесок и пела тоненьким голосом. И потому имел право говорить всё, что думал. Право, которое не даётся советом — оно даётся временем.
— Или это ты, Тулук, плохо смотришь? — Хосей остановился, упёрся на посох из моржового клыка — жёлтого, исчерченного трещинами, отполированного ладонями до блеска. Посох этот помнил, наверное, ещё те времена, когда нынешние старейшины сами бегали без штанов. — Девчонка гарпун подняла, который Келе вон вчера с земли поднять не смог. Я видел это своими глазами. А ты? Ты видел? Или ты видел только то, что хотел увидеть — непослушную сестру, которую можно отослать к очагу?
Тулук сжал челюсти. Под скулами заходили желваки — те, что всегда выдавали его гнев, сколько бы он ни притворялся спокойным.
— Хосей, не лезь, — сказал он тихо, но в голосе уже скрежетало. — Это наше дело. Семейное.
— Семейное? — Хосей усмехнулся — беззубо, каркающе, но глаза его при этом оставались острыми, молодыми, совсем не такими, какими должны быть у человека, прожившего сотню зим. — Ты только что при всём стойбище отослал сестру к очагу, как собаку, которая мешается под ногами. После этого оно уже не семейное. Оно теперь общее. Все видели. Все слышали. И все теперь думают: а чего стоит слово нашего главы охотников, если он даже с сестрой договориться не может?
Тулук вскинул голову. В глазах его мелькнуло что-то опасное — то, что обычно заставляло даже бывалых охотников отводить взгляд.
— Ты, старик, много говоришь. А сам на чьей стороне? На её? Хочешь сказать, что она права? Что она может идти в ватагу, размахивать гарпуном перед носом у старших и позорить род?
Хосей не ответил сразу. Он переступил с ноги на ногу, перенёс вес на посох, покряхтел. Потом поднял глаза — прямо на Тулука, не мигая.
— Я на той стороне, где сила, — сказал он. — Всегда был. И знаешь почему? Потому что сила — это не просто мясо на костях. Сила — это когда человек делает то, чего другие не могут. Твоя сестра подняла гарпун одной рукой. Келе не смог. Ты смог бы? Смог бы в её возрасте? — он помолчал, давая вопросу осесть. — Она не просто девчонка с длинным языком. Она дочь своего отца. И внучка своей бабки. В ней течёт две крови — охотничья и шаманская. А ты пытаешься одну из них выдавить, как воду из шкуры. Думаешь, получится? Думаешь, духи это одобрят?
Тулук молчал. Стоял неподвижно, только ноздри раздувались — как у волка, который чует опасность, но не понимает, откуда она идёт.
— Девочка показала силу, — продолжил Хосей уже мягче, чуть опустив голос, так что слышали только ближние. — Перед всем стойбищем. Ты бы на её месте гордился. А ты унизил. И себя унизил тоже. Посмотри на людей.