Тулук поднял глаза — нехотя, будто веки налились тяжестью.
Охотники отводили взгляды. Хуут, огромный и шрамолицый, смотрел в землю и мял в пальцах постромку. Братья Кэри и Мэри синхронно отвернулись — один к нартам, другой к собакам. Даже Келе, ещё минуту назад готовый лопнуть от злости, вдруг заинтересовался своей рукавицей, будто видел её впервые в жизни. А те, кто посмелее — кто постарше, — смотрели на Тулука с непонятным выражением. Не осуждали. Но и не поддерживали. Ждали.
Женщины перешёптывались, но в их шёпоте сквозило не осуждение Юты, а недоумение — как это брат так с сестрой? Две старухи качали головами, третья поджала губы и отвернулась. Молодая мать с младенцем, та, что раньше заступилась за Юту, теперь смотрела на Тулука почти с обидой — будто он оскорбил не сестру, а всех женщин разом. Дети притихли, и мальчишка лет семи смотрел на главу охотников с новым, странным чувством: страх перед большим дядей куда-то ушёл, сменившись любопытством — а что он теперь сделает?
— Ты хороший охотник, — сказал Хосей, и голос его вдруг стал мягче, глубже, будто он говорил не с главой ватаги, а с тем мальчишкой, которого когда-то учил держать первый лук. — Я тебя помню вот такусеньким. Ты уже тогда был упрямым. Но не глухим. А теперь ты глухой. В семье — глухой. А глухота, Тулук, хуже любой хромоты. Потому что хромота мешает ходить, а глухота мешает жить.
Он перевёл дух и добавил уже тише, почти шёпотом, но так, что каждое слово упало в тишину, как камень в прорубь:
— Отец её, да упокоят духи его кости, он бы так не поступил. Никогда. Я его знал. Он был строгим, но справедливым. Если бы его дочь подняла гарпун одной рукой перед всем стойбищем, он бы засмеялся и сказал: «Молодец, дочка. Покажи им. Пусть знают, какая кровь в нашем роду». А ты… — Хосей махнул рукой и побрёл обратно к своему месту, бормоча под нос: — Молодёжь, ничего не умеет, кроме как гарпуны разбрасывать да гордость свою тешить…
Тулук стоял неподвижно. Он смотрел вслед старику, и слова его — «на той стороне, где сила» — всё ещё звенели в голове, заглушая даже ветер. «Он ведь такой же сильный, — пронеслось в мыслях неожиданно остро. — Хосей сказал это про Юту, но он мог бы сказать и про меня. Я сильный. Я глава охотников. Я держу род на своих плечах с шестнадцати лет. Но почему тогда я чувствую себя так, будто проиграл? Почему она — с гарпуном и слезами — выглядит сильнее?»
Ответа не было. Он медленно нагнулся, выдернул гарпун из снега — древко всё ещё дрожало, передавая холод в ладонь, — поставил к остальным. Повернулся к охотникам. Голос его прозвучал ровно, но глухо, как из-под толщи воды:
— Через пол-удара выходим. Проверьте снаряжение.
Никто не ответил. Даже собаки притихли. И только ветер свистел над площадью, жалуясь на что-то своё, древнее, чего людям не дано понять.
Юта уже скрылась за ярангами. Она шла быстро, не оборачиваясь, и снег под торбасами хрустел так громко, что заглушал удары сердца. В висках стучало. В груди жгло — так жгут невыплаканные слёзы, которые подступают снова и снова, сколько их ни гони. Она прошла мимо старой лиственницы, мимо нарт, мимо яранги Келе, где его мать развешивала шкуры, и свернула в узкий проход между двумя жилищами — туда, где обычно никто не ходил, потому что снег наметало по пояс.
Здесь, в тишине, она наконец дала волю слезам. Они были колючими, ледяными, злыми — замерзали на ресницах, превращаясь в крошечные льдинки, и каждая льдинка колола веко, напоминая: ты плачешь, ты всё-таки плачешь, слабая, глупая девчонка. Юта смахивала их рукавом — резко, яростно, раз за разом, — но они всё текли и текли, будто внутри прорвало какую-то плотину, которую она слишком долго держала.
Она закрыла лицо ладонями. Плечи дрогнули — раз, другой.
— Ну что, доволен? — прошептала она в пустоту, не зная, к кому обращается: к брату, к Келе, к богам, к себе самой. — Увидел меня такой. Доволен?
И тут снег хрустнул за спиной.
Юта резко обернулась, стирая слёзы тыльной стороной ладони — грубо, до красноты на скулах. Перед ней стоял Келе.
Он запыхался — видно, бежал. Пар от дыхания вырывался изо рта рваными облачками. Малахай сбился набок, открывая взмокшие волосы. Он стоял в двух шагах, и лицо его выражало странную смесь: ещё не остывшая злость боролась с растерянностью. Он явно не ожидал увидеть её такой — с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках, с дрожащими губами, которые она тут же сжала в нитку.
— Ты чего? — выдохнул он, забыв даже поздороваться. — Ты… плачешь?