Тулук, брат Юты, стоял у стены, скрестив руки на груди. Он не сел, хотя ему предлагали. Глава охотников не сидит, когда говорит о деле. Он стоял, широко расставив ноги, чуть пригнув голову — не из подобострастия, а потому, что привык пригибаться под низкими сводами яранг. Свет очага падал на его лицо сбоку, делая шрам на скуле глубже и чернее. Рядом с ним, привалившись спиной к стене, стояли несколько старших охотников — те, кто ходил с ним на дальние тропы, кто знал его руку и доверял его нюху. Хуут, огромный и шрамолицый, сложил руки на груди так, что они казались двумя брёвнами. Братья Кэри и Мэри перешёптывались о чём-то, но при этом не сводили глаз с очага. Сим, самый молодой, нервно теребил завязку на рукаве — ему впервые разрешили стоять в кругу старших, и он боялся сделать что-то не так.
Напряжение висело в воздухе, как перед грозой. Не той грозы, что с громом и молнией — таких на севере не бывает. А той, что рождается в тишине, когда снег перестаёт скрипеть, ветер замирает, и всё вокруг ждёт — сам не зная чего. Мужчины переглядывались. Кто-то кашлянул в кулак — сухо, отрывисто. Кто-то поскрёб ногтем по шву кухлянки. Тишина была густой, как жир на поверхности остывшего бульона, и такой же вязкой.
Кутх поднял руку — не высоко, едва оторвал ладонь от колена. Но этого хватило. Все звуки умерли. Даже огонь, казалось, стал гореть тише.
— Начинаем, — сказал он, и голос его был как звук старого бубна — глухой, низкий, уходящий в самую землю. — Говорите. Духи слушают. Предки слушают. Живые слушают. Пусть каждое слово будет правдой, а если нет — пусть Хладен заберёт лживый язык.
Он замолчал, и тишина стала ещё глубже.
Айнан пошевелился на своём сиденье, и китовый позвонок под ним чуть слышно хрустнул.
— Тулук, — сказал он, не поворачивая головы, — говори первым. Охотники ждут.
Тулук оттолкнулся от стены, шагнул в круг света. Пламя очага отразилось в его глазах, и на мгновение они вспыхнули жёлтым — совсем как у Когтя, когда тот смотрит на луну.
— Говорю о тюленях, — начал он, и голос его был ровным, как натянутая тетива. — Лёд у восточных торосов уже встал. Толщина — в три ладони, проверено. Полыньи держатся у скального выступа, там, где течение бьёт снизу. Тюлени выходят греться на лёд в полдень. Если выйдем завтра до рассвета, к середине дня будем на месте. Нарт нужно четыре, не больше. Собак — по пять в упряжку. Халым пойдёт в головной.
Он говорил коротко, по делу, не тратя лишних слов. Охотники согласно кивали. Хуут прогудел что-то одобрительное — низким, утробным голосом, похожим на ворчание сытого медведя. Кэри и Мэри переглянулись, и Мэри чуть заметно улыбнулся: он любил охоту на тюленей больше других, потому что там нужна была не только сила, но и хитрость.
— Добро, — сказал Айнан. — Сколько человек?
— Восемь. Я, Хуут, Кэри, Мэри, Сим, ещё трое из молодых — пусть учатся. Коготь пойдёт, Халым, остальные собаки по упряжкам.
— Молодые пусть держатся сзади, — вставил Кутх, не поднимая глаз. — Тюлень — не заяц. Если rookery провалится под ними, тонуть будут быстрее, чем мы их вытащим.
— Знаю, — коротко ответил Тулук. — Я за ними присмотрю.
— Добро, — повторил Айнан. — Это дело ясное.
Он замолчал, и все почувствовали, как ясность уходит, уступая место чему-то другому — тёмному, неоформленному, что ждало своего часа в углах яранги. Айнан медленно перевёл взгляд на старейшин, потом на Хосея, потом на бабушку Юты.
— Теперь о том, что видели на западе.
Тишина стала другой — настороженной. Кто-то из охотников перестал дышать. Сим замер с поднятой рукой, забыв про завязку. Даже Хосей перестал точить нож, и камень в его руке затих.
— Говори, — сказал Айнан, и на этот раз его голос был тяжелее. — Ты видел.
Тулук не сразу ответил. Он смотрел в огонь, и пламя дрожало в его глазах, будто там, за зрачками, тоже что-то горело.
— Следы, — сказал он наконец. — Волчьи. Не наши.
— Чужая стая? — спросил сухой старейшина с острым кадыком, и его голос дёрнулся вверх на последнем слове.
— Чужая. Крупные. Очень крупные. Я насчитал семь, может, восемь особей. Идут с юга, вдоль старого русла. Не боятся оставлять следы на открытом месте.
— Это плохо, — проговорил Хуут, и его голос прогрохотал под сводами яранги, как далёкий лёд, ломающийся весной. — Волк, который не прячет след, либо глуп, либо уверен в своей силе. А чужие волки здесь не выжили бы, если бы были глупы.