— Они не просто идут, — добавил Тулук, и его голос стал тише, но твёрже. — Они охотятся. Мы нашли останки. Олень. Взрослый самец. Разорван в клочья, но не съеден до конца.
— Не съеден? — переспросил грузный старейшина, подавшись вперёд. Его татуированные руки сжались в кулаки. — Волки не бросают добычу. Если не доели — значит, их спугнули. Или...
— Или они убили не для еды, — закончил за него Хосей, и все головы повернулись к нему.
Он сидел, опустив нож, и смотрел в огонь. Лицо его было спокойным, но глаза — острыми, молодыми, совсем не такими, как у человека, прожившего сотню зим.
— Я видел такое однажды, — сказал он. — Давно. Ещё до того, как вы все родились. Тогда волки убивали не для еды, а для того, чтобы показать: эта земля теперь наша. Они метили границу кровью.
— Это война? — спросил Сим, не выдержав. Его голос дрогнул, и он тут же пожалел, что открыл рот. Но слово уже вылетело.
Никто не ответил. Тишина сгустилась ещё больше. Айнан пошевелился на своём сиденье, и китовый позвонок снова хрустнул.
— Не война, — сказал он наконец. — Пока не война. Но знак. Такой же знак, как те, что видят шаманы.
Он повернулся к бабушке Юты.
— Хая. Ты говорила с духами. Что они сказали?
Все взгляды скрестились на шаманке. Она не пошевелилась. Её руки всё так же лежали на коленях ладонями вверх, глаза были полузакрыты. Но когда она заговорила, её голос — сухой, надтреснутый, похожий на скрип снега под нартами — разнёсся по яранге так, будто говорила не она, а кто-то другой, кто стоял у неё за спиной.
— Духи говорят не словами, — сказала она. — Они показывают. Я видела Кылы, Мать Стаи. Она хвостом проводит по небу, и звёзды гаснут за её спиной. Она ищет. Она зовёт. Я видела Умилу. Она спит во льдах и не открывает глаз. Рыбы уходят. Ка́лу уходят. Море пустеет. Я видела Хладена.
При упоминании этого имени кто-то из молодых охотников вздрогнул. Старый Кутх чуть заметно кивнул — не то в знак уважения, не то подтверждая: да, это имя нельзя произносить всуе.
— Хладен дышит глубже обычного, — продолжала Хая. — Его дыхание — это метели. Его сон — это оттепель. А сейчас он не спит и не бодрствует. Он ждёт. И это хуже всего. Потому что когда Хладен ждёт — значит, что-то должно случиться. Что-то, чего ещё не было.
Она замолчала. Тишина стала звенящей.
— И что это значит для нас? — спросил Айнан. Он не боялся — глава стойбища не имеет права бояться прилюдно. Но его голос стал глуше, и пальцы, лежащие на коленях, чуть сжались.
— Это значит, что равновесие нарушено, — ответила Хая. — Боги не гневаются на нас — нет. Они сами встревожены. Что-то пробудилось там, где не должно было пробудиться. Или, наоборот, что-то засыпает, что должно было бодрствовать. Я не знаю ответа. Но я знаю другое.
Она медленно открыла глаза — полностью. И все, кто сидел в яранге, увидели: в её зрачках нет отражения огня. Там была только тьма. Глубокая, холодная, древняя тьма, которая смотрела на них из-за грани.
— Три девушки, — сказала Хая. — Три сердца. Три пути. Они должны сойтись у Подземных костей, чтобы удержать мир ото льда. Так показано. Так будет.
— Какие девушки? — спросил Кутх, подавшись вперёд. — Из нашего рода?
— Одна — из нашего, — ответила Хая. — Две — чужие. Но все трое — в одной упряжке. Я видела их. Одна идёт с гор, что чёрными клыками уходят в небо. Вторая — с юга, с земель, где ещё помнят Мамона. Третья...
Она не договорила. Потому что за стеной яранги что-то шевельнулось.
За задней стенкой яранги совета, там, где шкуры прилегали к мёрзлой земле, оставляя узкую щель между двумя слоями, сидела Юта. Она прокралась сюда заранее, пока мужчины ещё только собирались, и устроилась так, чтобы её не было видно ни от входа, ни с боков. Снег здесь был глубоким — его наметало с крыши всю зиму, — и она вырыла в нём что-то вроде норы, устлала дно старой оленьей шкурой и забралась внутрь, накрывшись сверху ещё одной шкурой — вытертой, с прорехами, которую бабушка давно собиралась пустить на ремни.
Юта сидела на корточках, поджав ноги к груди, и старалась не дышать громко. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что его стук услышат даже сквозь толстые шкуры яранги. Она знала: если её поймают, будет позор. Не просто позор — осмеяние. «Шаманская внучка подслушивает, как мышь в амбаре», — скажут одни. «Девчонка думает, что её дело — мужские разговоры», — скажут другие. Брат посмотрит на неё так, что лучше бы ударил. Бабушка — промолчит, и это молчание будет страшнее любого крика.
Но сидеть у очага и ждать, когда за неё решат судьбу, было ещё хуже.