Юта сжала зубы. Мороз пробирался сквозь шкуры, сквозь кухлянку, сквозь нижнюю рубаху из заячьего меха. Пальцы в торбасах заледенели так, что она перестала их чувствовать. Кончик носа онемел. Она боялась пошевелиться — но не столько из-за шума, сколько из-за того, что, начав двигаться, уже не сможет остановиться и побежит обратно в ярангу, к теплу, к безопасности, к бабушкиному ворчанию. А это значило бы сдаться.
«Нет, — сказала она себе. — Не сдамся. Лучше замёрзну здесь, чем уйду, не узнав».
Юта протянула замёрзшую руку и коснулась шкуры. Шерсть была тёплой, от этого прикосновения по пальцам пробежала колкая волна — как будто крошечные иголки впились в кожу, возвращая её к жизни.
Сквозь толстые шкуры яранги голоса доносились приглушённо, но разборчиво. Низкий, рокочущий бас Хуута она узнала сразу — его было слышно даже сквозь вой метели. Голос Тулука — ровный, спокойный, как шаги по насту. Слова бабушки — сухие, надтреснутые, каждое падало отдельно, как камешки в прорубь.
Юта слушала, затаив дыхание. Тюлени. Нарты. Чужие волки. Война. Каждое слово долетало до неё и оседало внутри, как снег, который уже не растает. Она чувствовала, как страх охотников просачивается сквозь шкуры вместе с дымом. Она слышала, как дрогнул голос Сима. Как замолчал Хосей, и в этом молчании было больше смысла, чем в иных речах. Как бабушка произнесла имя Хладена, и даже огонь в очаге, кажется, на мгновение притих.
А потом бабушка сказала: «Три девушки. Три сердца. Три пути».
И Юта замерла.
«Одна — из нашего рода. Две — чужие».
Её сердце пропустило удар.
«Одна идёт с гор. Вторая — с юга».
— Третья... — голос бабушки вдруг осёкся.
Это Юта, сидевшая в снежной норе между двумя слоями шкур, попыталась сменить позу. Нога, поджатая под себя больше часа, онемела так, что превратилась в чужую, неживую деревяшку. А когда Юта попыталась распрямить её, замёрзшая икра взорвалась болью. Мышца скрутилась в тугой жгут — от щиколотки до колена прошила судорога, острая, как удар костяного крюка под кожу. Юта закусила рукав кухлянки, чтобы не закричать, и завалилась на бок, не в силах управлять телом. Плечом она толкнула внутреннюю шкуру — и та, плохо закреплённая, просела, сдвинулась, открыв щель шириной в две ладони.
Свет от очага хлынул в эту щель, как вода в прорубь, и упёрся прямо в Юту. Она зажмурилась, но было поздно.
— Там кто-то есть! — выкрикнул Сим, вскакивая.
Тулук шагнул к стене, отдёрнул край шкуры. И замер.
В неровном, дрожащем проёме, засыпанная снегом, скрюченная, сидела его сестра. Она попыталась подняться сразу — дёрнулась вперёд, опираясь на ладони, но раненая судорогой нога подломилась, и Юта снова рухнула коленом в снег, глухо ударившись о мёрзлую землю. Из груди её вырвался сдавленный, сквозь зубы, выдох — не плач, не стон, а тот звук, с каким раненый зверь заставляет себя не выть.
— Юта? — голос Тулука был тих, но в нём звенело что-то опасное.
Она не ответила. Ухватившись одной рукой за край шкуры, другой — за собственное колено, она с силой, почти яростно, растёрла сведённую икру. Боль отступала медленно, оставляя после себя горячую, ноющую пустоту. Юта стиснула зубы и заставила ногу выпрямиться. Потом, цепляясь за складки меха, подтянулась и встала — сначала на одно колено, потом, пошатнувшись, во весь рост.
И теперь все, кто был в яранге, могли её видеть.
Волосы Юты, светлые, как иней на рассвете, выбились из-под малахая и торчали в разные стороны — одна коса, полураспустившаяся, сбилась на грудь, другая, ещё державшая форму, криво висела за спиной, перехваченная ремешком со сползшим оберегом. На висках и ресницах блестела ледяная крошка. Щёки горели красными пятнами — не от стыда, от мороза и долгой неподвижности. Мех кухлянки на плечах и спине был облеплен снегом, кое-где в него вмёрзли сухие травинки и кусочки коры от шкур. Она была похожа на ожившее чучело, на духа-подкидыша, что выбирается из-под земли в полярную ночь.
Но её подбородок был вздёрнут. И глаза — те самые, отцовские, упрямые до безумия — смотрели прямо в огонь, прямо в лица старейшин, не мигая.
— Я здесь, — сказала Юта, и голос её, хриплый после долгого молчания, разнёсся под сводами так, что угли в очаге вздрогнули.
Она шагнула вперёд — сперва осторожно, проверяя, не подведёт ли нога, потом твёрже. Снег сыпался с неё, оставляя на земляном полу мокрые следы. Хуут отступил в сторону, давая ей пройти, сам не понимая почему. Кэри и Мэри переглянулись и одновременно выдохнули, будто всё это время не дышали. А бабушка Хая смотрела на внучку без удивления — только прикрыла глаза на мгновение, словно подтверждая то, что уже знала.