— Готовься, — продолжал Айнан. — Докажи, что твой отец не зря родил дочку. И что в тебе — его кровь.
Кымыль у входа всхлипнула и забормотала громче, но её уже никто не слушал. Все глаза были прикованы к девушке, стоявшей посреди мужского круга, — растрёпанной, пропахшей мокрой шерстью и снегом, с мурашками на больной ноге и сердцем, которое колотилось так, что, казалось, слышно во всех углах яранги.
Юта стояла неподвижно. Ей казалось, что ноги приросли к земляному полу, а сердце выросло до размеров бубна и колотится где-то в горле. Она хотела что-то сказать — поблагодарить? поклясться ещё раз? — но не смогла. Просто склонила голову — не низко, а ровно настолько, насколько кланяются равные равным.
И совет продолжился.
Но все знали: сегодня в этой яранге случилось что-то, чего не случалось прежде. Не просто девчонка посмела заговорить на мужском совете. Не просто шаманская внучка отказалась от духов, назвавшись дочерью охотника. А род сделал шаг куда-то, где ещё не был. И вернётся ли он обратно — никто не знал.
Келе смотрел в спину Юте, когда она отступала обратно к выходу, к своему месту у косяка. Плечи её всё ещё дрожали — но не от страха, а от того напряжения, что наконец отпустило. Волк ткнулся носом в её ладонь.
«Она сделала это, — думал Келе. — Она правда сделала это».
И не мог понять, чего в нём больше: досады от того, что его, взрослого парня, обошла девчонка, или странного, колючего, ещё не оперившегося чувства, похожего на гордость за неё.
Он отвернулся к стене и уставился на старый щит из моржовой кожи. Но перед глазами у него всё ещё стояла Юта — со снегом в волосах, с волком у ног, с именем отца на устах.
«Айхал, — повторил он про себя».
И впервые за долгое время Келе подумал, что, может быть, быть сильным — это не значит быть громким. Может быть, сила — это совсем другое. Может быть, это когда ты стоишь перед лицом всего рода и говоришь то, во что веришь, даже если колени подгибаются.
Может быть.
Совет закончился поздно. Огонь в очаге главной яранги уже не ревел, а лишь тихо урчал, дожирая последние куски тюленьего жира, и по стенам метались низкие, приплюснутые тени — усталые, как и люди, что их отбрасывали. Мужчины выходили в ночь по одному, по двое, кутаясь в кухлянки и натягивая малахаи поглубже, чтобы мороз не кусал уши. Снаружи их встречал ветер — не злой, но настойчивый, как пёс, который тычется носом в ладонь, требуя подачки.
Люди расходились медленно, и в этой медлительности было больше смысла, чем в иной спешке. Они не хотели расходиться. Слишком много было сказано. Слишком много повисло в воздухе — невысказанного, недодуманного, опасного. Перешёптывались. Голоса сливались с хрустом снега под торбасами, и получался странный, живой шум — будто само стойбище ворочалось во сне и бормотало что-то тревожное.
Люди расходились медленно — нехотя, будто ноги не хотели уносить их прочь от того, что случилось в главной яранге. Снег под торбасами скрипел особенно громко, и каждый звук отдавался в морозном воздухе, как удар маленького бубна. Ветер крутил снежную пыль между ярангами, закручивал её в тугие воронки и швырял в лица выходящим, но никто не прятался — всем было не до ветра. Слишком многое было сказано. Слишком многое осталось несказанным.
— Слыхал? — голос был молодой, с той особой хрипотцой, какая бывает у парней, которые хотят казаться взрослее, но пока только учатся морозить горло. Говоривший — долговязый охотник из молодых, тот, что всегда держался позади всех, — прикрыл рот рукавицей и покосился на соседа. — Девчонка-то... отцовым именем поклялась. Айхалом.
— Слыхал, — отозвался второй. Он был пониже ростом, но пошире в плечах, и на поясе у него висел кинжал в ножнах из рыбьей кожи. Он остановился, поправил лямку, на которой кинжал держался, и долго смотрел на пар, вырывающийся изо рта. — Не знаю, гордиться нам или плакать. Отец её — упокой духи его кости — мужчина был крепкий. Но тундра крепких ломает, как сухие ветки. А тут девка... Куда ей?
— А куда нам? — вклинил третий. Он шёл чуть позади, но теперь догнал их и встал так, чтобы ветер не уносил слова. Голова его, как всегда, была поднята высоко, и от этого он казался заносчивым, хотя на деле просто не любил горбиться. — Если в ней правда половина отцовской крови — пусть докажет. Может, хоть одна покажет, что женщине не только у очага место. Мы с вами по тюленям который год ходим, а удачу всё равно бабки у проруби нашептывают.