Юта поймала его взгляд. Келе не отвёл глаз. Долго — несколько ударов сердца — они смотрели друг на друга через разделяющий их снег и ветер. Потом Келе чуть заметно — так, что, не смотри она прямо на него, и не заметила бы, — наклонил голову. Не поклон. Не приветствие. Скорее признание. «Я видел. Я слышал. Я запомнил».
Юта не ответила. Она просто смотрела, пока Келе не оттолкнулся от стены и не скрылся за пологом своей яранги.
Последними вышли те, кто говорил больше всех: Айнан, Кутх, Хосей. Старый охотник приостановился возле Юты и вдруг протянул руку — сухую, жилистую, покрытую шрамами — и похлопал её по плечу.
— Хорошо говорила, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только она. — Глупо местами. Но хорошо. Отец бы гордился. — И поковылял прочь, опираясь на свой посох из моржового клыка.
А потом из яранги вышел Тулук.
Он шёл последним из охотников — проверил, всё ли убрано, не оставил ли кто нож или рукавицу у очага, и только потом откинул полог. Морозный воздух ударил ему в лицо, но он даже не поморщился. Лицо его всё ещё было каменным — тем самым лицом главы охотников, которое он носил как маску. Но Юта видела: под этой маской что-то кипит. Слишком хорошо она знала брата, чтобы не заметить, как он чуть сильнее обычного сжимает челюсти и как на шее у него бьётся жилка — быстро-быстро, как у загнанного зверя.
Он прошёл мимо неё. Не остановился.
Юта хотела окликнуть его, но слова застряли в горле, как кость. Она смотрела брату в спину — широкую, обтянутую кухлянкой, с наброшенным на плечи волчьим хвостом — знаком главы охотников, — и не знала, что сказать. «Прости»? — нет, не за что. «Я не хотела тебя позорить»? — нет, она именно этого и хотела, не позорить, но доказать. «Я всё ещё твоя сестра»? — а разве он в этом сомневался?
Тулук вдруг остановился.
Не обернулся. Просто замер, глядя куда-то вперёд, в темноту между ярангами, где ветер крутил снежную пыль. Плечи его поднялись и опустились — раз, другой. Вздох. Тяжёлый, как камень.
— Ты довольна? — спросил он. Голос его звучал глухо, будто доносился из-под толщи воды.
Юта не сразу поняла, что он обращается к ней. А когда поняла — выпрямилась.
— Я не хотела...
— Я спросил не о том, чего ты хотела. — Он повернулся. Медленно, как поворачивается зверь, который ещё не решил, нападать или уйти. — Я спросил, довольна ли ты.
Она встретила его взгляд. В темноте трудно было разобрать выражение его глаз — только блеск, отражение далёких звёзд и, может быть, очага, который догорал за его спиной.
— Да, — сказала она тихо. — Я довольна. Я получила то, что просила.
— Ты получила месяц, — поправил он. — Месяц. И если ты думаешь, что это победа, — ты глупее, чем я считал.
— Почему? — Юта шагнула к нему, и Харзо тут же поднялся и шагнул следом, не отставая ни на полшага. — Почему ты не можешь просто порадоваться за меня? Почему, когда я сделала то, чего никто не делал, — ты стоишь с таким лицом, будто я опозорила наш род до седьмого колена?
— Потому что ты не понимаешь! — Тулук впервые повысил голос — не до крика, но достаточно, чтобы ветер на мгновение замер, прислушиваясь. — Ты не понимаешь, что ты сделала, Юта. Ты не понимаешь, что значит — месяц. Что значит — испытание. Что значит — клясться именем отца перед лицом совета!
— Я знаю, что значит, — отрезала она. — Это значит, что у меня есть шанс. Шанс доказать, что я не просто «девчонка у очага». Шанс показать, что во мне — его кровь. И я его использую.
— Или он использует тебя! — Тулук шагнул вперёд, сократив расстояние до одного шага. Харзо глухо зарычал — не угрожающе, но предупредительно, — и Тулук остановился. — Ты думаешь, тундра — это что? Поле для игр? Ты думаешь, испытание для взрослых охотников — это просто? Ты хотя бы знаешь, скольких мы потеряли? Скольких задрал медведь? Сколько провалилось под лёд? Сколько ушло в метель и не вернулось?
— А скольких я потеряла? — тихо спросила Юта, и голос её дрогнул — впервые за весь вечер. — Ты говоришь о тех, кто ушёл в тундру. А мама? Она ушла за морошкой. За морошкой, Тулук! Не на медведя, не на тюленя — за ягодами. И не вернулась. И отец — он ходил на охоту сто раз, а погиб не в тундре, а здесь, когда нарта перевернулась. Ты хочешь сказать, что сидеть у очага — безопасно? Что ждать и молиться — безопасно? Неправда. Везде опасно. Но если я умру — я хочу умереть, зная, что пыталась.
Повисла тишина. Долгая, тяжёлая, как небо перед снегопадом.
Тулук молчал. Смотрел на сестру. И в этом взгляде было всё: и боль, и страх, и вина, и та глухая, нелогичная ярость, которая включалась в нём всегда, когда он не мог защитить тех, кого любил.