Юта села на пятки, поправила под собой сложенную шкуру, чтобы колени не мёрзли от пола, и взяла верхнюю из принесённых. Разложила её на старом кожаном подстиле мездрой вверх. Та сторона, что была ближе к телу зверя, сейчас выглядела отвратительно: бугристая, в жирных разводах, местами с присохшими розовыми лоскутами мяса, с тёмными прожилками лопнувших сосудов. Кой-где поблёскивали льдинки — замёрзшая за ночь влага.
Юта придавила край шкуры коленом, взяла кыракы и начала.
Первый проход — самый грязный. Скребок шёл с трудом, срывая верхний слой мездры вместе с жиром. Под рукой хлюпало, чавкало, скрежетал камень по натянутой коже. Рука двигалась от себя, длинными размашистыми движениями, от края к центру. Полосы снятого жира сворачивались в тонкие стружки и падали вниз, на подстил. Пахло — остро, дико, зверино. Но Юта уже привыкла.
Она работала молча, сосредоточенно. Бабушка не мешала, возилась у очага с какими-то своими делами. Иногда поглядывала, но молчала — учила так: сначала дай сделать самой, потом поправляй.
Юта вела скребок, чувствуя, как под лезвием меняется текстура шкуры. Сначала она была рыхлой, податливой, жирной. Потом, когда первый слой сошёл, пошла плотная, белесая поверхность — чистая мездра. Тут надо было не перестараться, не прорезать насквозь, иначе шкура пойдёт дырами. Давление — ровное, наклон — точный, дыхание — спокойное.
Мысли текли медленно, в такт движениям.
Она думала о звере, которому принадлежала эта шкура. Олень, взрослый самец, судя по толщине. Добыли его ещё до первых снегопадов, мясо съели, жир перетопили, рога ушли на поделки, кости — на наконечники. А шкура теперь здесь, под её руками. Станет новой кухлянкой для кого-то из рода, или подстилкой, или пологом в ярангу. Зверь не зря умер. Его жизнь перетекла в их жизнь. Так говорила бабушка. Так учили духи.
Скребок заскрёб по чистой мездре — сухой, шуршащий звук. Значит, можно переворачивать.
Юта отложила кыракы, тяжело выдохнула — лоб вспотел, хоть в яранге и не жарко. Разогнула спину, похрустела позвонками. Взялась за край шкуры, перевернула её теперь шерстью вверх.
Здесь работы было меньше, но она требовала другой сноровки. Шерсть надо было прочесать, вытащить колючки, репьи, сухую траву, что набились, пока зверь бегал по тундре. А главное — проверить, нет ли колтунов и свалявшихся мест. Если есть — их надо разобрать пальцами, аккуратно, чтобы не повыдирать добрый мех.
Юта запустила руки в шерсть. Мягкая, тёплая, пахнет оленем — этим сухим, травянистым запахом, от которого почему-то хочется чихать. Она перебирала волосок за волоском, вытаскивала мусор, складывала его в кучку рядом — потом бабушка скормит это огню, как жертву духам тундры.
Пальцы быстро замёрзли — шкура всё же сырая. Но Юта не останавливалась. Она работала, и в этой работе было что-то успокаивающее. Ритмичное. Древнее. Так делали её мать, и бабушка, и бабушкина бабушка, до самых первых женщин Кынна, что пришли в эти снега тысячу зим назад.
— Хорошо идёт, — раздался голос бабушки за спиной.
Юта вздрогнула — не слышала, как та подошла.
— Первую почти закончила.
— Покажи.
Бабушка взяла край шкуры, повертела перед глазами, пощупала, даже понюхала. Потом кивнула:
— Чисто. Жир весь сняла. Мездру не порвала. Умница.
Юта улыбнулась краешком губ. Похвала от бабушки — редкая птица. Обычно она молчалива, а если и говорит, то либо по делу, либо загадками. Но когда хвалит — это дорогого стоит.
— Вторую так же делай, — сказала бабушка. — А третью я сама потом возьму. Ту, что потолще, под ремни пойдёт.
Она ушла обратно к очагу, а Юта взялась за следующую шкуру.
На этот раз пошло быстрее. Рука уже запомнила движения, глаза — нужный угол, пальцы — усилие. Скребок скользил по мездре, снимая лишнее, открывая чистое, живое. Под лезвием проступал узор — тонкая сетка трещинок, следы кровеносных сосудов, похожие на замерзшую реку. Каждая шкура была разной. У каждой — свой рисунок, своя история.
Юта думала о том, что будет, когда она станет охотницей. Она сама будет добывать таких оленей. Сама свежевать. Сама приносить шкуры домой. И тогда бабушка уже не сможет говорить, что она ещё маленькая. И Тулук не сможет прятать её за своей спиной.
— Глупая, — шепнула она себе под нос. — Мечтаешь о том, чего не знаешь.
Но мечты не слушались. Они текли в голове вместе с движением скребка, уходили в ритм работы, возвращались снова.
Вторая шкура была готова быстрее первой. Юта отложила её, потянулась, разминая затёкшую спину. В яранге стало светлее — солнце всё-таки поднялось, пробилось сквозь дымовое отверстие тонким золотистым лучом. Луч упал на шкуры, и мех заискрился, заиграл тёплым отливом.