— Ба, — позвала Юта, — а можно я сегодня к проруби схожу? Нугра звала. Уху будем варить.
Бабушка помолчала, потом ответила:
— Сходи. Третью шкуру я сама доделаю. Но к вечеру будь здесь. Тулук с охоты вернётся — надо накормить.
Юта вскочила, чуть не споткнувшись о подстилку.
— Спасибо, ба!
— Погоди. — Бабушка подняла руку. — Там, у проруби, не балуй. Умила нынче беспокойная. Я её во сне видела — хвостом била, глаз не открывала. Не нравится мне это.
Юта кивнула, хотя про себя подумала: бабушка всегда видит что-то беспокойное. То Умила хвостом бьёт, то Кылы воет во сне, то Сэтэки искрами плюётся. Но Умила — хозяйка вод, её уважать надо. Юта пообещает не баловать и не подходить близко к краю.
Она быстро собралась: натянула кухлянку, проверила нож на поясе, сунула за пазуху кусок лепёшки — перекусить. И выскочила наружу, где солнце уже золотило верхушки яранг, и морозный воздух обжигал лёгкие.
Юта выбежала из яранги, и мороз тут же вцепился ей в щёки, заставил прищуриться, вдохнуть глубже, чтобы лёгкие наполнились колючим воздухом, который бодрил лучше любого настоя. Снег под торбасами скрипел упруго, как свежая шкура под скребком, — значит, морозец держался крепкий, под сорок, не меньше. Но Юте было не холодно. Она бежала, перепрыгивая через утрамбованные колеи от нарт, обходя спящие яранги, из которых уже потянулись утренние дымки.
Нугру она нашла там, где и ожидала — у старой лиственницы, что росла на краю стойбища, пригнутая ветрами почти к земле. Дерево здесь было единственным на много вёрст вокруг, и Кынна считали его жилищем хозяина леса — не то духа, не то древнего предка, который зачем-то забрёл в тундру и застрял, превратившись в корявый ствол. Нугра сидела на корточках у корней, кутаясь в свою вытертую кухлянку, и грызла сушёную рыбью жилу — любила их с детства, хотя зубы потом болели.
Юта подкралась сзади, ступая бесшумно — научилась у брата, как подбираться к зверю. Потом резко наклонилась и выдохнула подруге прямо в ухо:
— Эй, сонная!
Нугра взвизгнула, дёрнулась, чуть не упала в снег, но вовремя ухватилась за сук лиственницы. Её лицо — круглое, с россыпью веснушек, которые не сходили даже полярной ночью — сначала выражало испуг, потом злость, а потом, когда она узнала Юту, расплылось в широкой улыбке.
— Духи тебя забери! — прошипела Нугра, но в голосе уже слышался смех. — Я думала, медведь из берлоги вылез раньше времени.
— Медведь вон тот, — Юта кивнула в сторону заснеженных торосов, — а я лучше. Всё в силе? Собираемся?
Нугра вскочила, отряхивая снег с кухлянки, и хлопнула в ладоши, обтянутые рукавицами:
— Ура! Ура! Пойдём, мы должны попасть туда быстрее семьи. А то мать опять начнёт: «Не ходи, там трещина, там духи воду мутили, там ка́лу перевернёт лодку…» — Нугра скорчила лицо, подражая материному брюзжанию, и закатила глаза. — Тьфу. Ка́лу рыбу не едят, они мох жрут подо льдом.
— Не зли духов, — машинально сказала Юта, но улыбнулась. — Давай удочки.
Нугра метнулась за ствол лиственницы и вытащила из-под наваленных камней две удочки. Снасти были простыми, как всё в их жизни: длинные жерди из сухой лиственницы, без коры, зачищенные до гладкости ножом. К тонкому концу каждой была привязана жила — не рыбья, та слишком тонкая, а оленья, свитая в три нити и вываренная в жире, чтобы не дубела на морозе. На конце жилы болтался крючок — не металлический (металл у Кынна ценился дороже шкур, его выменивали у редких южных торговцев), а костяной, вырезанный из оленьего рога, с остро заточенным жалом и маленьким шипом, чтобы рыба не сорвалась.
Юта взяла свою удочку, проверила жилу — тугая, значит, не перемёрзла. Крючок блестел, смазанный тюленьим жиром, чтобы не ржавел (кость не ржавеет, но жир помогал ей скользить во рту у рыбы). Всё было на месте.
— Побежали, — сказала она, и они рванули с места.
Вниз, к воде, вела едва заметная тропа, которую за ночь припорошило, но ноги помнили каждый поворот, каждую кочку, каждую ложбинку. Они бежали почти бок о бок, иногда подталкивая друг друга, иногда цепляясь торбасами за корни и падая в снег, но тут же вставая и продолжая бег. Снег лепился к кухлянкам, ветер свистел в ушах, но девочки смеялись, потому что впереди был день у проруби, а это значило, что они будут вместе, без бабушек, без братьев, без вечных «не тронь, не ходи, не дыши».
Прорубь, которую они из года в год выдалбливали в одном и том же месте, находилась в небольшой бухте, защищённой от ветра скальным выступом. Лёд здесь был тоньше, чем на открытой воде, а под ним, как знали девочки, проходила подводная гряда, где любили держаться рыбы. Место это стало для них почти родным — они вырезали его впервые четыре зимы назад, когда Юте было десять, а Нугре одиннадцать. Тогда они намучились: лёд поддавался тяжело, инструмент скользил, руки мёрзли, а отец Нугры, который обещал помочь, запил и забыл. Но они справились сами. С тех пор прорубь была их общей тайной, их победой, их маленьким миром.