Нугра молчала несколько ударов сердца. Потом её лицо исказилось — не злостью, нет, чем-то более сложным. Обидой. Разочарованием. Тем горьким чувством, когда человек, у которого есть всё, что ты хочешь, выбрасывает это как ненужную вещь.
— Ты… ты понимаешь, что ты говоришь? — голос Нугры стал тише, но острее. — Тебе духи дали дар. Дар! Который у тебя в крови, который от бабушки, от матери… А ты хочешь стать охотницей. Таскаться по тундре, мёрзнуть, драть шкуры, рисковать каждый день. Ради чего? Чтобы сказать: «Я такая же, как мужики»?
— Чтобы быть свободной, — ответила Юта, хотя сама не была до конца уверена, что это правильное слово.
— Свободной? — Нугра горько усмехнулась. — Ты и так свободнее всех нас. Ты можешь говорить с духами. Ты можешь заглянуть за грань. А я… я даже на прорубь без разрешения матери выйти не могу. А если и выйду, то только рыбу таскать, пока руки не отвалятся. И никто никогда не посмотрит на меня и не скажет: «Вот Нугра, она особенная». Потому что я не особенная. Я обычная. А ты — особенная. Но тебе этого мало.
Она отвернулась, уставилась на чёрную воду проруби. Удочка её дрогнула — клюнуло, но Нугра не шелохнулась.
Юта молчала. Внутри у неё всё сжалось — не от злости, а от неловкости, от чувства, что она сейчас наступила на что-то очень хрупкое и не знает, как загладить.
— Нугра, — позвала она.
— Что?
— Я не выбирала дар. Он пришёл сам. И я не говорю, что он плохой. Просто… он не мой. Понимаешь? Как чужая кухлянка — теплая, но велика, рукава болтаются, мех колется. А охота — она… она моя.
Нугра медленно повернулась. Глаза у неё блестели — то ли от ветра, то ли от слёз.
— А если бы ты могла выбрать? — спросила она. — Отдать свой дар кому-то другому. Отдала бы?
Юта задумалась. Перед глазами встало лицо Нугры — жадное, ждущее, голодное по чуду. И она вдруг поняла, что ответит.
— Отдала бы, — сказала она честно. — Тебе.
Нугра вздрогнула, как от удара. Посмотрела на Юту долгим, странным взглядом — в котором смешались надежда, неверие и что-то ещё, тёмное, что Юта не смогла разобрать.
— Не говори так, — прошептала Нугра. — Не говори, если не можешь сделать.
— А если смогу? — спросила Юта, сама не зная, шутит или нет.
— Тогда… — Нугра сглотнула, — тогда я была бы самой счастливой на свете.
Они замолчали. Удочки дёрнулись обе разом — рыба пошла. Юта схватила свою, потянула. Жила натянулась струной, из воды вынырнула серебристая спина — небольшая, с ладонь, рыба с красными плавниками.
— Тащи! — крикнула Нугра, и её голос уже звучал почти обычно, как будто тяжёлого разговора и не было.
Но он был. И обе они знали, что он вернётся. Не сегодня, так завтра.
Юта вытянула рыбу на лёд, сняла с крючка, бросила в мешок. Потом посмотрела на Нугру — та тоже поймала, поменьше, но бойкую, которая билась в руках.
— Нугра, — сказала Юта, — я поговорю с бабушкой. Может, она научит тебя чему-то. Травам там, знакам. Не шаманству, но… близко.
Нугра подняла голову. В её глазах зажёгся слабый, робкий огонёк.
— Правда?
— Правда.
— И ты не шутишь?
— Не шучу.
Нугра крепко сжала руку Юты поверх рукавицы. Пальцы у неё были холодные, чуть дрожали.
— Ты хорошая, Юта, — сказала она. — Даже когда бесишь меня.
— Я знаю, — усмехнулась Юта.
Они снова замолчали, но теперь молчание было другим — тёплым, как очаг после метели. И над льдом, над чёрной водой, над их прорубью, где вились ниточки рыбьей чешуи, проплыло что-то большое, невидимое, но живое. Духи? Ветер? Или просто предчувствие, что этот день запомнится надолго.
Удочки снова дёрнулись, и девочки дружно вцепились в них, забыв на время и о шаманах, и об охоте, и о том, кто кому и что должен. Был только лёд, вода и рыба, которую надо было успеть вытащить до того, как мороз схватит жилы.
Рыба клевала ровно, без спешки. То одна удочка дёрнется, то другая — и в мешке прибывало. Юта успела вытащить три штуки, Нугра — две, и сейчас они закинули жилы снова и ждали, поглядывая на тёмную воду, где иногда мелькала серебряная спина или вздрагивал поплавок из кусочка коры.
Ветер стих совсем, и тишина стала вязкой, как смола. Слышно было только, как вода подо льдом шевелится — будто кто-то большой и сонный ворочается внизу, не желая просыпаться. Юта уже начала клевать носом, прислонившись спиной к скальному выступу, как вдруг Нугра замерла и резко вытянула руку, останавливая подругу.
— Тсс, — прошипела она, и лицо её сделалось напряжённым. — Кто-то идёт.
Юта прислушалась. Сначала ничего, только собственное сердце. Потом — да, голоса. Грубые, женские, с характерной хрипотцой, которая появляется у тех, кто много пьёт отвар из гнилых ягод или просто много кричит на детей и мужа. Голоса приближались со стороны стойбища, и в одном из них Юта узнала тот самый, от которого у Нугры всегда дергалось плечо, будто её собирались ударить.