— Тыныл, — шепнула Нугра, и это имя прозвучало как проклятие.
Тыныл. Мать Нугры.
Юта знала её столько же, сколько помнила себя. Женщина с острыми скулами и вечно недовольным ртом, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, как будто искали, к чему бы придраться. В стойбище её не любили, но терпели — потому что муж Нугры, отец девочки, был хорошим охотником, и старейшины не хотели терять добытчика. Но слухи ходили. Говорили, Тыныл пила настой из бродильной морошки, который мутил разум и развязывал язык. Говорили, после таких напитков она могла устроить скандал посреди ночи, разбудить всю ярангу криками, что жизнь её обманула, что она не для такого холода рождена, что боги забыли про неё. За каждый такой случай совет наказывал её работой — чистить общие проруби, таскать камни для починки яранг, шить одежду для сирот. Тыныл отбывала наказание молча, зло, с ненавистью в каждом движении, а потом снова срывалась.
Юта не понимала, как из такой женщины могла вырасти Нугра — красивая, добрая (по крайней мере, с ней), с мягкой улыбкой и живым умом. Бабушка однажды объяснила.
— Тыныл не хотела детей, — сказала она тогда, помешивая в котле похлёбку. — Совсем не хотела. Говорила, что дети — это цепи, что они тянут вниз, что она не для того родилась на свет, чтобы возиться с младенцами. Но род настаивал. Муж хотел наследников. Старейшины говорили, что бездетная семья — не семья. И тогда Тыныл пошла на хитрость. Она родила Нугру не потому, что хотела дочь. Она родила её, потому что надеялась: дочь станет шаманкой. А шаманка — это власть, это уважение, это еда, которая сама идёт в руки. Тыныл думала, что если Нугра получит дар, то весь род будет носить её на руках. И она, Тыныл, мать шаманки, тоже получит свою долю.
— Но Нугра не стала шаманкой, — сказала Юта.
— Не стала. — Бабушка усмехнулась в усы. — Духи не выбирают тех, кто рождён по расчёту. Они чувствуют фальшь. Тыныл приползала ко мне, плакала, просила — умоли богов, сделай так, чтобы дар снизошёл на Нугру. Я отказала. Сказала: за всё будет расплата. Если я обману духов, они накажут не меня — накажут девочку. Тыныл тогда назвала меня старой ведьмой и ушла. И с тех пор смотрит на меня, как на врага. А на Нугру — как на неудавшийся проект.
Юта помолчала, переваривая услышанное. Потом спросила:
— А отец? Он что?
— Отец молчит. Он хороший охотник, но слабый человек. Боится жены. Пьёт с ней вместе, чтобы легче было терпеть. Но мальчишек своих любит. Двух младших.
Юта видела этих мальчишек — вечно голодных, вечно грязных, но удивительно ласковых. Старшему, имени которого Юта никак не могла запомнить, было лет шесть. Младшему — четыре. Они цеплялись за Нугру, как за спасательную шкуру, и она, несмотря на всю свою усталость, всегда находила для них тёплое слово, кусок лепёшки, сухую рукавицу. Они были единственным светом в её доме. И Юта знала, что если Тыныл продолжит в том же духе — пить, скандалить, не работать — совет старейшин может принять решение. Либо родителей выгонят в тундру, а детей отдадут другим семьям на воспитание. Либо выгонят всех вместе, и тогда Нугра с братьями замерзнут или умрут с голоду.
Юта часто думала об этом по ночам, глядя на огонь. И каждый раз не находила ответа.
Голоса приближались.
— Сюда идут, — прошептала Нугра и потянула Юту за рукав. — Прячемся.
Они вжались в расщелину между скальным выступом и сугробом, накинув на себя старую шкуру, которой обычно закрывали снасти. Щель была узкой, пахло мокрым камнем и прошлогодним мхом, но отсюда было видно всё, что происходит у проруби.
По тропе спускались три женщины. Тыныл шла впереди, размахивая руками и что-то громко говоря. Рядом — две соседки, такие же обветренные, в потрёпанных кухлянках. Они несли вёдра и сети — видимо, тоже собирались рыбачить, но место было занято.
— Смотри, — сказала одна из соседок, указывая на следы девочек на снегу. — Кто-то уже здесь.
— Дети, — отмахнулась Тыныл. — Вечно лезут не в своё место. Нугра, ты здесь? Выходи, я вижу твои дурацкие следы.
Нугра не шелохнулась. Юта чувствовала, как подруга напряглась всем телом, как камень.
— Ну и чёрт с ними, — сказала Тыныл после паузы. — Пойдём к другой проруби. Эта всё равно мелка, только мелочь ловить.
Женщины потоптались, поглядели по сторонам и побрели дальше, вдоль берега. Голоса их удалялись, таяли в ветре, и скоро снова стало тихо.