Нугра выдохнула, откинула шкуру, вылезла из укрытия. Лицо у неё было спокойным — даже слишком. Такая гладкая, неподвижная маска, за которой Юта научилась видеть бурю.
— Нугра, — позвала Юта.
— Что? — Подруга смотрела на удаляющуюся фигуру матери, и в глазах её не было ничего — ни злости, ни боли, ни любви. Пустота.
— Ты как?
— Нормально.
Она села на край льда, свесила ноги в торбасах к проруби, взяла удочку. Пальцы её работали машинально — проверила приманку, опустила жилу. И только потом, не глядя на Юту, сказала:
— Вот бы она провалилась под лёд.
Голос был ровным, будто она сказала «какая сегодня погода» или «рыба идёт хорошо». Даже улыбка тронула её губы — тонкая, почти незаметная, но от неё у Юты пробежал холодок по спине.
— Нугра, — тихо сказала Юта. — Так нельзя говорить. Она же родной человек. Мать.
— Мать? — Нугра повернулась, и улыбка стала шире — такой страшной, что Юта невольно отшатнулась. — Какая она мать? Она родила меня, потому что хотела получить шаманку. Как получают новую ярангу или стадо оленей. Я для неё — вещь. Инструмент. Который не сработал. И теперь она меня ненавидит за то, что я не оправдала надежд. Понимаешь? Она ненавидит меня за то, что я не стала тем, кем она хотела.
Юта молчала, потому что не знала, что ответить. Внутри у неё всё переворачивалось. Она попыталась представить — просто на миг, просто чтобы понять.
Вот идёт Тыныл по льду. Одна. Ночь, луна прячется за тучами. Лёд под ногами тонкий, предательский, потрескивает. Тыныл не смотрит под ноги — она всегда смотрела куда-то вверх, на звёзды, на духов, на то, чего не достать. Шаг. Ещё шаг. Лёд прогибается, и внизу, в черноте, что-то шевелится — течение, которое Умила разбудила, чтобы поиграть. Треск. Тыныл проваливается.
Вода — холодная, такая холодная, что сначала нет боли. Сначала только шок, будто всё тело схватили ледяными когтями. Она не успевает вдохнуть — лёд смыкается над головой, и вот она уже под водой, и темнота вокруг, и руки хватаются за край проруби, но лёд скользкий, не удержаться. Течение подхватывает её, тащит в сторону, под лёд, туда, где нет выхода.
Юта представила это так ярко, будто сама оказалась в ледяной воде. Холод сжал грудь, заставил сердце биться реже, медленнее. Воздух в лёгких кончается, а вокруг только вода — чёрная, тяжёлая, живая. Она давит на уши, на глаза, на рот, который хочется открыть, чтобы закричать, но нельзя — если открыть, вода хлынет внутрь, и тогда конец.
Тыныл бьётся подо льдом, как рыба в сети. Силится найти прорубь, но течение крутит её, несёт всё дальше. Руки цепляются за нижнюю кромку льда — шершавую, с острыми кристалликами, которые режут кожу. Пальцы немеют, перестают слушаться. Сознание мутится. И возникает страшный вопрос — что убьёт быстрее: холод, который высасывает жизнь из каждой клетки, или нехватка воздуха, которая заставит лёгкие сжаться в спазме?
Юта вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Перед глазами все поплыло, хотя она сидела на берегу, а не под водой. Ей стало плохо — физически плохо от этой картины, от того, что она только что представила смерть человека, пусть даже такого, как Тыныл.
— Юта? — голос Нугры пробился сквозь туман. — Ты чего? Белая как снег.
Юта сглотнула, помотала головой, прогоняя видение.
— Ничего, — выдохнула она. — Просто… не надо так говорить. Даже в шутку.
Нугра посмотрела на неё долгим взглядом — в котором было и удивление, и что-то похожее на зависть. Зависть к тому, что Юта может чувствовать чужую боль так остро.
— Ты слишком добрая, — сказала Нугра. — Это тебя погубит.
— Лучше так, чем никак, — ответила Юта и отвернулась к проруби, где вода снова стала спокойной, чёрной, бездонной.
Она больше не смотрела в неё. Потому что знала: там, в глубине, Умила слышит всё. И если кто-то пожелает другому провалиться под лёд — хозяйка вод может случайно исполнить желание. Просто потому, что она не разбирает, где шутка, а где правда.
Удочка дёрнулась. Юта машинально подсекла, вытащила рыбу — мелкую, блестящую, которая билась в руках, открывая рот в беззвучном крике.
— Смотри, — сказала она, показывая Нугре. — Живая. Дышит. Хочет жить.
Нугра ничего не ответила. Просто взяла рыбу, сняла с крючка и бросила обратно в воду.
— Пусть плывёт, — сказала она. — Сегодня я никого убивать не хочу.
И они снова замолчали, глядя, как круги на воде расходятся и тают, унося с собой чёрные мысли туда, где течения встречаются с вечной тьмой.
Глава 2. Нижний лес
Ветер в тот день пах не снегом, а железом. Юта стояла на границе стойбища, там, где вбитый в мерзлоту камень с выжженным знаком волчьего клыка отделял «наше» от «чужого». С собой она взяла лук — короткий, тугой, с тетивой из вываренной оленьей жилы. И стрелы — три штуки, с костяными наконечниками, смазанными жиром, чтобы глубже входили в плоть.