– Даже когда нас наводнило, – зазвучал спокойный, размеренный голос Неопериса за спиной Неолога, – что изменилось? Исчез песок пустыни, исчез и город. Вода не убила пустыню, она только сделала её сильнее. Она уничтожила даже то, за что можно было хотя бы зацепиться взглядом в той, песчаной пустыне. Теперь здесь только бездна. Только тускло светящийся блин звезды. Только он даёт какую-то надежду…
«Небоскрёбы», – подумал Неолог.
– Но и она ложна. Как ты выплывешь? Здесь не видно ни дна, ни поверхности. Все они, конечно, слепо плывут. Все пытаются, всем это кажется достижимым. Но каково это, выплыть на поверхность и вспомнить, что тебя так и не научили дышать? И какая разница, где тебе свалиться замертво – в твоей конурке или около цели всей твоей жизни, которую ты никогда не смог бы достичь?
Неолог оглянулся и твёрдо посмотрел на Неопериса. Тот странно улыбнулся.
– Циничный романтик. Единоличный альтруист. Смелейший из трусов. Это ты всех нас убьёшь.
Он засмеялся.
– Ну что, давай! Вперёд! Я уже снял замок! – выдавливал он из себя в перерывах между искренним, но совершенно непонятным смехом.
Неолог сам не знал, что делает; тело перестало его слушаться. Даже вслух он не мог возразить ему. Лишь одна мысль мелькала в его голове: «Доплыву». Он прыгнул на подоконник, взялся на ручку, повернул и резко рванул на себя. Его тут же сбил с ног мощный поток воды, и он упал на пол, ошарашенный – видно, они были на огромной глубине. Вода заполняла комнату очень быстро, но Неолог не поднимался с пола. Через считанные секунды он уже был полностью покрыт леденящей, холодной жидкостью и мог лишь следить со дна затуманившимся взором, как смеялся стоя Неоперис, а вода с невероятной скоростью поглощала его смех. Звуки постепенно растворялись в пучине…
Неоперис лежал, укутавшись в символическое одеяло (от ночного холода пустыни оно в самом деле нисколько не защищало) на полу, расположив затылок на груде своего барахла. Неологу он доверил свою жесткую одноместную койку. Жёсткость дала бы о себе знать горожанину, но Неологу не могла не нравиться такая кровать. Стояла глубокая ночь, едва была видна стена из окна, и то благодаря фонарю на соседней улице. Ни одним движением он не выдал своего кошмара – только глаза его широко открылись, а сумасшедший от страха взгляд забегал по комнате, ища опровержение своему сну. «Никакого смысла идти…» – подумал Неолог.
Вскоре он успокоился, стянул скатерть со стола, укутался ей и снова заснул.
Утром он проснулся уже без особых приключений. Неоперис сидел за письменным столом и что-то читал. На его глазах отдыхали простенькие очки. Неолог встал, потянувшись, и тихо подошел к столу сзади. Через плечо друга он хотел разглядеть текст, но ему это не удавалось. Через несколько мгновений он наконец понял, в чем дело, и отошел к столу посередине комнаты.
– Ты уже прочитал свои книги? – спросил Неолог с ленивой заинтересованностью.
– Первое прикосновение, – ответил Неоперис, поглощенный чтением.
– Поэтому ты теперь читаешь их задом наперед и вверх тормашками, так?
– Ты узнаёшь совсем немногое, читая книги только так, как они писались, – отвечал Неоперис. – я хочу рассмотреть истории со всех сторон. Я ищу в том числе и скрытый, неочевидный, изнаночный смысл произведений, с которыми знакомлюсь. Хотя нет, это другие с ними знакомятся; я же таким образом шпионю за ними, втираюсь в доверие, выпытываю всё до последней строчки.
Установилась тишина. Неоперис поглощал знания с молчаливой, внешне весьма сдержанной и элегантной жадностью. Такая жадность была свойственна, например, патрициям на грандиозных пирах, когда гордый остроносый полноватый человек сначала впитывает в себя еду, как губка, а потом, пользуясь рвотным, берётся за новое блюдо. Неолог постелил на место скатерть и теперь задумчиво комкал между пальцами ее уголок. Он отлично знал, что Неоперис был в курсе о том, как он её использовал, но не думал, что друг осуждает его за это. Не выпуская уголка скатерти, Неолог медленно осмотрел согнутую в три погибели спину приятеля. Он вспомнил свой сон.
– Неоперис, – вдруг спросил он, решительно сжав между тремя пальцами трижды сложенную лёгкую ткань, – а почему ты до сих пор здесь?
– Ты же про жизнь, не про кабинет? – сразу уточнил Неоперис, как обычно, нисколько не смутившись и даже не дернувшись от книги.
– Да, – подтвердил Неолог. В его горле пересохло от нахлынувших эмоций, но он с легкостью слушал свою же речь, будто его долгом было не говорить, а только слушать сказанное собой.
Молчание.
– Не знаю. Чем дольше существуешь, тем меньше хочется продолжать, это точно. Ведь находишь главную закономерность – все на самом деле одно. Ты либо никак не можешь утолить жажду разума узнать по-настоящему новое, постоянно ища его в разноцветных шаблонах, либо же запускаешь защитный механизм и довольствуешься только тем, что знаешь сейчас. Когда-то я пришёл к выводу о том, что наш разум не создан для этого мира. Этот мир создан для того, что само по себе кажется нам скучнейшим – для камней, для планет, для звезд, для песка, для животных, для скатерти… для животного обличия людей, но не для их начинки – не для разума. Разум – случайный пришелец этой вселенной, ему место в принципиально другом мире. Возможно, он когда-то исследовал этот мир и построил себе из местного материала, атомов, надёжный, живучий каркас. Ему уже все ясно, он не хочет больше здесь быть – но ему не даёт слишком хорошо скроенное тело с мощными инстинктами самосохранения. Возможно, человек – последний, в ком разум ещё не сдался, а вот у животных он давно в рабстве у своего тела. Перманентное познание – их пища; но в нашем мире нет потоков перманентного познания, поэтому мы, сами того не зная, глушим его приятными ощущениями – алкоголь, музыка, влечение, зависимость, секс, путешествия, еда, напитки. А мы и не виноваты в этом – это просто наш разум ищет своё перманентное знание и натыкается на тупики, бесконечные тупики… Тут его нет.